Тогда Яша сказал, что он в последний раз предъявляет свой ультиматум. Пусть они лучше поскорее уберутся, а то он снимает с себя всякую ответственность.
Тогда Пугонос сказал, что таких, как Яша, он десятками из рукава вытряхивает, что не на таких он, Яша, напал — не запугает. И он назвал его «буйджалом».
За слово «буйджало» Яша больше всего обиделся, хотя никто не знал, что означает это слово — «буйджало».
В сумерки те ребята ушли, и Яша собрал нас и сказал, что он объявляет им войну и кто не пойдет воевать, тот будет дезертиром и предателем. Кто не пойдет воевать, будет питаться одним хлебом с луком и у него будет отобрана одежда. Если же он будет спать не раздеваясь, то он будет лишен чистого белья. Теперь нужно отбросить все внутренние распри, нужно помнить только, что наш двор в опасности.
Тогда я выступил и заявил, что мы не будем воевать.
Но тут случилось самое худшее. Все присоединились к Яше. Даже Циля попалась на удочку. Мы, говорит она, превратили наш сад в настоящую куколку, мы каждый камешек там примеряли и примащивали, каждое деревце причесывали, каждую песчинку просеивали.
Умеет она говорить, Циля!
А Дядя-тетя — тот просто чуть не расплакался. Такие, говорит, красивые цветы, а их чужие будут рвать и топтать?
Начали готовиться к войне.
Собрали под яблонями всю падалицу. Получился целый арсенал.
Яша начал проводить с нами ученья — как надо метать.
Циле, конечно, лучше было не агитировать за войну. Когда она бросает яблоко, то оно чуть ли не ей самой в лоб попадает. Оно как-то выскальзывает из ее рук…
А Циля все говорит, что мы превратили сад в куколку, каждый камешек примеряли и примащивали, каждое деревце причесывали, каждую песчинку просеивали.
Ну, что я тут мог поделать?..
И война вспыхнула.
Военные действия происходили в нашем дворе. Пригодились и ямы. Мы были в окопах, а у противника не было прикрытия. Поэтому в первый день победа осталась за нами, несмотря на их численное превосходство. Одному угодило яблоком в ногу, другому в плечо, и они отступили.
— Мы побеждаем, — говорил Яша, — потому что правда на нашей стороне. Будьте стойки, отважные орлы!
Нужно признаться, что в первый день я тоже был увлечен.
По двору летают гнилые яблоки. У всех разгоряченные лица, воспаленные глаза. То с одной, то с другой стороны раздаются крики «ура». Мы молчим — они кричат, они молчат — мы кричим.
На другой день попало нашему Дяде-тете. Уже долгое время, с тех пор как он перешел на мою сторону, он не плакал. Но тут он не удержался.
На третий день на нас посыпались удары со всех сторон — и откуда только это взялось? Досталось и мне, но я проглотил молча. Мне очень хотелось плакать, но я укусил себя в руку — и прошло.
И что это с нами случилось? Что произошло с нами?..
Дядя-тетя разуверился в войне. Остыла понемногу и Циля. Мы начали приходить в себя, и на другой день мы распространили среди тех ребят такую листовку:
«Почему мы воюем друг против друга? В этой кровавой бойне заинтересован один Яша! Сложим оружие, и давайте вместе бороться против этого тирана!»
Нам удалось также поговорить с Пугоносом. Мы рассказали ему всю историю. Мы сказали ему, что мы никакие им не враги, что это Яша заварил всю эту кашу. Почему это мы, пионеры двух соседних отрядов, должны сражаться только потому, что Яше вздумалось стать командором?
Пугонос даже за голову схватился.
— Так зачем же мы деремся?
И мы устроили собрание. Пугонос начал издалека, но в конце концов он дошел до того, что нам надо покончить с войной.
Наутро мы просыпаемся, глядим — Яши нет. И след его простыл. Куда же он делся?
Искали мы его, искали и наконец нашли в яме, в саду.
Долго мы думали, как с ним быть. И все же придумали. Вот как: Яша среди нас больше не существует. Никто его не знает. Был такой человек, носивший на носу очки. Но мы его больше не знаем. Нет его среди нас.
Мы собрали общее собрание.
— У нас, товарищи, не траурное собрание, — сказал я, — мы никого не оплакиваем. Слез мы не проливаем. Но вспомним, однако, товарищи, какие прекрасные возможности были у покойника, какое широкое поле деятельности простиралось перед ним. Покойник сведущ был в географии и истории. О своем учителе естествознания он сам говорил, что он его уже превзошел. Покойник много знал, но не сумел знания свои использовать для блага общества, чтобы после смерти ему был поставлен памятник с надписью: «Борцу за справедливость!» Он прожил всуе. Он не оправдал надежд. Способности свои он использовал во зло. Он возомнил себя командором и втравил нас в войну с нашими товарищами. Легка ли ему будет земля или тяжела — нам все равно.
— Прошу последнего слова перед смертью, — заявил Яша, — вы не откажете мне в этой милости!
Ему предоставлено было слово — пусть говорит. Мы ведь победили.
— Товарищи! — начал Яша. — Я только добра вам желал. За это время вы кое-чему научились. Возьмите хотя бы Дядю-тетю, то есть товарища Вайсборда. Он стал более выдержанным. А Буцик стал более разговорчивым…
После этой фактической справки мы как-то растерялись.
Мы не знали теперь, как поступить с ним. Считать его мертвым или оставить в живых?
Одно спасло нас. Приехали как раз родители, и нам не до него уже было.
— Папочка!
— Мамочка!
— А что вы привезли?
— Ой-ой-ой! А кто это тебе глаз подшиб?
— Ячмень на глаз сел, сыночек! Никто меня, сыночек, не трогал.
— Ну как, интересно было?
— А привезти вы ничего не привезли?
Так вопрос о Яше — считать его мертвым или живым — и повис в воздухе.
Во-первых, времени не было для его разрешения, во-вторых, игра-то ведь уже кончилась.
Подобед
![Свежее сено i_015.jpg](https://litlife.club/books/249857/read/images/i_015.jpg)
Со стариком Подобедом случилось такое, что хуже и не придумаешь. 16 сентября у него реквизировали единственную его коровенку, которую ему лишь чудом удавалось прокормить. Перегнали ее в хлевы помещичьи, где находилось много таких же реквизированных коров.
Весь вечер Подобед шатался вокруг хлева. А что, если поджечь? Жизнь такая темная, пусть хоть на миг блеснет. А там пусть вечный мрак…
Он глубоко задумался. Он думал не о том, что он стар и слаб, измучен и истощен и что вряд ли ему удастся отважиться выполнить задуманную им месть. Он озабочен был тем, что вот уже больше недели он спички в глаза не видел…
Подобеду снилось, что он уже несколько лет лежит в кровати и никак не может умереть. Только он соберется умирать, как вдруг чувствует в себе такую слабость, что не хватает сил умереть.
Проснувшись от кошмара, Подобед думает: «Должно быть, скоро мне конец».
И у него перед глазами проходит вся его жизнь.
Он был одинок, когда еще был парнем. Женившись, он все же оставался одиноким. Жена его, Маланья, сроду молчаливая была. Пан обидел ее перед свадьбой, и он, Подобед, за это сам ее обижал после женитьбы. Молча заполняла она бедную, тесную избушку плачущими детишками. И даже когда дети подросли, он тоже оставался одиноким. Как был бедняком, так и до сих пор из бедности не выбрался. А дети думали, что в их бедности виноват отец — почему у него всего две десятины земли?
Лежит Подобед на кровати и думает, что вся его жизнь была одним неясным туманным пятном. Он не знал даже, белорус ли он (пан говорил, что белорусов в природе не существует), или поляк (сосед-хуторянин говорил, что такой, как он, Подобед, темный человек, не может быть настоящим поляком), православный ли он или католик. Он ходил в костел, но отец его, да и он когда-то, кажется, были православными; на каком языке разговаривает он, он и сам не знает. Всю неделю язык его похож на белорусский, но приходит воскресенье, и он начинает походить на польский. А жизнь его — можно ли ее назвать жизнью? Не вернее ли будет сказать, что это сплошное мытарство? Это там, по ту сторону границы, на советской земле, у крестьян, говорят, жизнь.