Учение Сен-Мартена, представленное им в книге «О заблуждениях и истине», приобрело громкую славу в России – в общем, по тем же причинам, которые способствовали ее успеху в других европейских странах. В одном из своих сочинений, наш замечательный просветитель екатерининской эпохи Н.И.Новиков привел аллегорию духовного пути своего поколения. Описав сады, где юношество получало мудрые наставления, он писал так: «По удалении моем из оных садиков, увидел я вдали огромные храмы: но лишь только стал я приближаться к одному из них, то встретили чрезвычайно ласково как меня, так и других для богомолия идущих людей мудрецы, которые то французскими, то русскими выражениями по фисике доказывали, что солнце, луна, звезды, земля и вообще строение мира могло получить свое бытие и без посредства Божия. Многие из тех, которые твердо знали французский язык, принимали доказательства их за справедливые и, не входя в храм, возвращались домой с сердцами грубыми, памятозлобными и равномерно как на друзей, так и на недругов своих неугасимою ненавистию пылающими. Другие, напротив того, не слушали мечтательных и богопротивных их доказательств, но проходили, оглядываясь на них с презрением, во внутренность храма. С сими последними вошел и я, имея покорное сердце к Существу непостижимому для разума человеческого, безднами заблуждения окруженного, со слезами просил его, дабы обратил на путь истинный заблудших моих сограждан». Чтение Сен-Мартена рассматривалось у нас как верный способ избежать пагубного влияния новомодных французских философов и побудить сердце к познанию «Существа непостижимого». Как следствие, в биографиях наших мистиков той эпохи с неизбежностью возникал этап увлечения построениями «Неизвестного философа».
Великий провинциальный мастер отечественного масонства, И.П.Елагин, сидя в своем петербургском дворце, обдумывал «главные мысли» Сен-Мартена и толковал их однажды другому сановнику екатерининского царствования, графу Никите Ивановичу Панину, который, помимо прочего, подвизался среди воспитателей наследника-цесаревича Павла Петровича. В ходе беседы выяснилось, что оттенки мысли французского мистика ускользают от точной формулировки в словах. Пришлось тогда Ивану Перфильевичу, отягощенному как государственной службой, так и масонскими обязанностями, выкроить все же время, взяться за перо и начать самому составлять комментарий к книге де Сен-Мартена. Когда он вчерне был готов, показать его собеседнику уже было нельзя по той причине, что граф Панин скончался. Однако Елагин отнюдь не считал, что потерял время и силы. Напротив, он был благодарен французскому автору за счастливые часы, проведенные в медитациях над страницами его труда. Более того, существуют свидетельства о том, что Елагин всячески поощрял изучение книги «О заблуждениях и истине» в подведомственных ему ложах, полагая таковое необходимым для формирования личности подлинного человека. Глава другой ветви нашего масонства, знаменитый Иван Карлович фон Рейхель, также отнесся к инновациям Сен-Мартена с должным вниманием. На позицию этого деятеля повлияли как содержательные аспекты книги французского мистика, так и тот факт, что тому довелось принять самое деятельное участие в согласовании вероучения «франко-шотландских» тамплиеров с их немецкими собратьями. Между тем, возглавляемое фон Рейхелем «шведско-берлинское» (циннендорфское) франкмасонство содержало целый ряд «екосских градусов» и в целом принадлежало миру немецкого тамплиерства.
Что же до третьей системы, принадлежавшей к числу получивших наибольшее распространение среди русских масонов – мы говорим, разумеется, об учении розенкрейцеров – то и ее предстоятель, Иван Егорович Шварц, был прилежным читателем Сен-Мартена. В 1781 году он был посвящен в высшие розенкрейцерские степени и занял, таким образом, весьма заметное положение в сообществе европейских масонов, не говоря уж о русских. Нимало не медля, уже в следующем году он объявил, что будет читать у себя на дому, в московской квартире, курс для желающих уяснить себе отношение мистического познания к остальным видам такового. В качестве канвы для своей мысли, он обратился к сочинению Сен-Мартена. Известное неудобство в работе с этим источником состояло в том, что приходилось пользоваться либо французским оригиналом, либо немецкими переводами, некоторые из которых были несовершенны. Кроме того, не все наши масоны владели еще европейскими языками в достаточной степени. Поэтому решено было как можно скорее перевести книгу на русский язык и издать ее. Именно этот перевод, выпущенный в свет московскими розенкрейцерами в 1785 году, и стал основным источником приобщения русской читательской аудитории к классическому сочинению французского мартинизма.
Помимо широкой публики, издания и прожекты розенкрейцеров привлекли внимание и правительства, очень обеспокоенного событиями французской революции. Было заведено знаменитое «новиковское дело», наведшее изрядного страха на русских масонов. Любопытно, что в материалах дела, прежде всего «вопросных пунктах», отмечавших темы, вызывавшие особенный интерес следствия, часто мелькает слово «мартинизм». Подследственные старались друзей не выдавать, отговариваясь, как водится, легкомыслием и забывчивостью. Следователи держали под подозрением, среди прочих, славного нашего поэта М.М.Хераскова. В страхе он побежал к Державину. Тот решил защитить собрата по перу и обратился к фавориту императрицы, молодому Платону Зубову, что и решило дело: Херасков был выведен из-под удара. Севши писать благодарственное письмо, Михаил Матвеевич постарался подладиться под характер и стиль Державина и писал так: «Чудно мне, что некто враг мой вздумал оклеветать меня какою-то Мартинизмою, о чем я, по совести, ни малого сведения не имею. – Когда мне думать о мартинистах и подобных тому вздорах? Когда? – будучи вседневно заняту моей должностью – моими музами – чтением стихотворцев, моих руководителей» … Конечно, к Державину надобно было писать именно так. Однако Херасков принадлежал к числу масонов, причем был из самых ревностных. Посвящение он получил еще в семидесятых годах, работал потом «под молотком» самого Рейхеля, основывал вместе со Шварцем ложу «Гармония» и входил в самый узкий круг лиц, которые первыми приняли у нас розенкрейцерское посвящение. Надо думать, что, спрашивая его о мартинизме, следователи имели в виду отнюдь не невинное чтение трактата Л.-К. де Сен-Мартена, но вызывание духов и прочие магические операции в духе Мартинеса Паскалиса.
Содержание этих работ было в общих чертах известно как широкой публике, так и высшим властям. Так, в известной комедии «Обманщик», императрица Екатерина II вывела на сцену безвредного чудака по фамилии Радотов, который «бежит общества», «варит золото» и «имеет свидание с какими-то невидимками», руководствуясь ритуалами, которым его обучил старый каббалист, многим знакомый, поскольку во время, свободное от магических операций, торгует в лоскутном ряду. Так обстояло дело в 1785 году, когда комедия была написана. Всего через несколько лет, когда из Парижа стали доходить тревожные вести, отношение к мартинизму изменилось. При царском дворе пришли к выводу, что приверженцы этого учения занимали свое место в мозаике обществ и кружков, работа которых подготовила французскую революцию. Перечень причин, вызвавших таковую, был гораздо обширнее, однако и мартинистам довелось в ней сыграть свою роль.
Сам Сен-Мартен дожил до революционных событий, следил за ними с интересом и только жалел, что они не нашли себе адекватного продолжения в сфере духа. Любопытно, что в круге его ближайших учеников мы находим немало русских фамилий. К их числу принадлежал и граф С.Р.Воронцов, который предвидел грядущую русскую революцию и готовился к ней. В частности, он велел научить своего сына – будущего фельдмаршала М.С.Воронцова, пушкинского «полу-милорда» – ремеслу, затем, чтобы тот смог заработать себе на хлеб в будущей России… В любом случае, нужно сказать, что у нас еще долго читали его сочинения. Так, перечисляя в переписке с сестрой наиболее важные мистические сочинения, император Александр I указал на труды Я.Беме, которого он читал в переводе и интерпретации Сен-Мартена.