— А может, от греха подальше?.. Несподручно в танке-то? — не унимался Лубеиок.
— Почему не доложили о приказе сосредоточиться? — обозлился Кочергин. — Отвечайте!
— О каком таком приказе? — неподдельно изумился тот.
— Полагаю, его не раз повторяли, а вы тут, у рации, в одиночестве, Лубенок, оставались, покудова мы артиллеристов хоронили. И ни разу не слышали?
— Я, да!.. Я у рации… Мне ее оставлять не положено!
— Получите что положено! — отвернулся Кочергин.
— Схлопотал, Федор? — опускаясь на свое сиденье, процедил Зенкевич, вроде бы и не слушавший разговор. — По тэпэу я приказ слышал, товарищ помначштаба. Только хотел вам доложить, ан лейтенант Орлик опередил, — сквозь шум с трудом уловил Кочергин.
«И тут выгораживает! — качнул головой Кочергин. — Вот уж добрая душа!»
«Восьмая» размеренно покачивалась по продольной оси и с боку на бок. На одной низкой ноте натужно выл дизель. Борт, к которому удобно привалился спиной лейтенант, дробно вибрировал. Его начало мутить от голода, а может, от качки и запаха солярки, наполнявшего танк, и он совсем уже собрался потревожить Игорька, вроде бы задремавшего сидя на своем месте, чтобы, встав рядом с Зенкевичем, глотнуть свежего воздуха и оглядеться, как звонкий удар по танку наглухо забил уши. Показалось, что в лицо с силой ударила горсть раскаленного песка, дыхание перехватил резкий, удушливый запах. Зенкевич, что-то крича, сползал вниз, потом подскочил и захлопнул над головой крышку люка. «Восьмая» резко замедлила ход, вильнула, и тут же мощный удар снова потряс танк. Он крутнулся в сторону, отчего Кочергина подбросило вверх и прижало к борту. «Восьмая» замерла. Во внезапной тишине на малых оборотах отбивал ритм двигатель.
— Паша, глуши! — как бы издалека прозвучал надтреснутый голос Зенкевича. — «Обмотку» обронили, разули нас, — пояснил он, видимо, Кочергину. — Э-э-э! — оторвался Саша от наглазника прицела. — Застит что-то… А выше — небо… Справа, слева… Тоже муть! — вращал он маховики. — Бурьян, верно… В распадок, вниз, что ли, машина пошла? — потянулся он к крышке люка.
— Стоп! — сорвавшись с места, схватил его за руку Кочергин. — Только открой, и нет нас!.. Вот что, Сашок, — поймал он нечеткую мысль. — Ветошь мигом собирайте, побольше! Через люк водителя ее вперед выбросьте, соляркой облейте и…
— И танк подпалим! — подал голос Лубенок.
— Подпалим не подпалим, а цель фрицам обозначим… Зачем это? — поддержал Паша.
— Разговорчики! — повысил голос Кочергин. — Еще минута, и немцы нам мозги вправят! Лучше мы обозначим, что подбиты, чем они добьют нас. Выполняйте!
— Есть выполнять! — ответил Зенкевич. — Шевелись, ребята! — И поднял крышку люка.
У Кочергина, снова попытавшегося ему помешать, посыпались искры из глаз. Оба, потирая лбы, посмотрели друг на друга — и сразу вверх, сощурив глаза от света. Извне, откуда-то издалека слышалось слитное урчание многих танковых двигателей и как морзянка неровный, с интервалами перестук не то автоматной, не то пулеметной дроби. На лицах таяли крупицы инея, осыпавшегося с кромки открытой крышки, запахло снегом. С подавленным сомнением Кочергин поднялся в люк следом за Зенкевичем, превратно истолковавшим его промедление. Потом, когда уже ничего нельзя было поправить, лейтенант недоумевал, почему оба они не вылезли через люк механика-водителя следом за остальными? Осмотреться надо было бы, лежа на бровке склона, поднимавшегося впереди, на который они теперь смотрели сверху из башни. И сколько они с Зенкевичем из нее торчали? Ну, минуты три-четыре, не больше…
По другую сторону неширокой балки, начинавшейся где-то у Верхне-Кумского, курившегося вдалеке в солнечной дымке, на таком же расстоянии от него, как поселок Восьмое Марта с противоположной, западной стороны, на высотках справа виднелись разбросанные в степи строения поселка Заготскот. Дальше, в направлении Мышковы, простиралась низменная степь, затянутая плотной пеленой, окрашенной в теплые тона. Из нее, как обширный архипелаг мелких островков, всплывали многочисленные желваки мертвых машин. Иные, присыпанные снежком, были почти незаметны, другие еще чадили стелющимся, сливавшимся с золотистым маревом дымом.
— Ну и побоище! — невольно вырвалось у Кочергина.
Южнее Верхне-Кумского, левее курса «восьмой» к поселку приближался небольшой косяк машин, в котором сразу же узнались свои танки. Им до поселка оставалось километра три-четыре. Нос защипал запах горевшей солярки. Перед танком заструился нагретый воздух.
— Эвон, наши-то где! — изумился Зенкевич. — Будь здоров, мы зарыск сделали!.. В наушниках писк, морзянка, даже музыка джазовая, немцы базланят! Мне бы чуть левее держать! — будто оправдывался он.
— Эх ты! Действительно, «чуть»! По слуху машину водишь? — усмехнулся Кочергин.
— А по нас батарея вроде сажала, — обошел вопрос Зенкевич. — Для танков калибр крупноват. За головное охранение, должно, приняли. Маскируются, замаранцы! — Взял он у Кочергина бинокль.
— Приняли скорей за разведку, — обернулся тот, — а группу Черного не трогают. Верно, до поры обнаружить себя боятся!
За танком, на пригорке, как браслет от наручных часов, распласталась сбитая гусеница. Без нее танк и не очень занесло. Катки оперлись на пологий склон плоского распадка, в котором стояла «восьмая». С гусеницей возились все трое, таща ее к танку.
— Кто им разрешил? — ругнулся Кочергин.
Тут вверху коротко взвыло, и, скрежетнув визгом осколков, тяжко бухнув, танкистов с гусеницей закрыл разрыв. Он ушел вверх. Клуб желтоватого дыма застыл в морозном воздухе. У Кочергина мелькнуло, что фугасный взрыватель на осколочном снаряде, имеющем малозаметный плоский разрыв, при стрельбе по танку объясним только намерением обозначить цель. Сейчас последует артналет, стрельба на поражение! Ухватив Зенкевича за поясницу, он рванул его вниз. В цель между кромкой люка и крышкой сверкнул второй разрыв перед танком, где-то на бровке. Новый разрыв горячей болью в уши ворвался через открытый люк механика-водителя. Зенкевич поспешно его захлопнул. «Восьмая» тяжело вздрагивала от многотонных ударов в землю. Удар по корпусу обоих швырнул на днище; Кочергина чем-то с силой стукнуло в подбородок; сознание помутилось, что-то горячее, липкое смочило шею и грудь.
— У-у-у! Задолбали, чтоб их! Мои ребята! — пробился в уши крик Зенкевича. — Убило всех!
С внезапной злобой на себя за беспечность Кочергин отчаянно шарил ладонями по днищу, ища защелку десантного люка; найдя, всей тяжестью тела нажал на крышку, сполз по ней и уткнулся в снег; холод мгновенно освежил голову; он быстро растер подбородок, расшибленный казенником танковой пушки; воющий гул болванок и грохот, казалось, переполняли все необъятное степное пространство; он пробился сквозь снежный пласт и, завидев свет, нащупал рукой кольцо станины сорокапятки, щурясь от пыли и дыма, поднял голову. Буграми хаотично громоздилась перепаханная, перемешанная с черным снегом земля; показалось, что близко, в ржавом дыму кто-то шевелится, пытается ползти к танку. Выбрав момент, остервенело оттолкнулся от станины, вскочил и, спотыкаясь, падая и снова вскакивая, обежал танк. Перед ним чуть тлела груда ветоши, выброшенной из люка водителя; он схватил валявшуюся подле тяжелую масленку, скользящими пальцами безуспешно попытался отвинтить пробку, с яростью ударил масленку носиком о броню, выплеснул содержимое на охапку концов; ошалело оглянулся — нет ли паяльной лампы, ругаясь, с силой хлопал себя по карманам, ища зажигалку, боясь запачкать ее маслом, щелкал и щелкал ею, пригибаемый воем снарядов, а пламя срывало и срывало; но вот концы зачадили, мелькнув, пробежал голубой язычок, тряпки охватила змеящаяся бело-желтая корона, переходящая в крутящийся аспидный столб. Он медленно сверлил стылый воздух и, как бы упершись в невидимый потолок, венчался грибом, расползавшимся над танком.
Ветер лепил жирный, зловонный дым к башне, она чернела, и даже вблизи казалось, что танк горит.
«Эх! Сразу б так!» — кольнуло Кочергина.