Василий Иванович рассказал, как они с командиром и его ординарцем поехали на «виллисе» в батальон, как оставили «виллис» около разбитого снарядами дома, где стоял КП батальона, перевалили через гребешок холма и пошли вниз к речке.
– И вы тоже пошли? – спросил Лопатин.
Василий Иванович пожал плечами, как всегда, когда считал какой-нибудь вопрос никчемным. Сказал, что луговина вдоль берега была сыроватая, и по ней воронки от снарядов – старые и несколько новых, не особо больших. Трупы уже подобрали, положили в ряд, собирались копать братскую могилу, уже взяли кругом на пол-лопаты – обозначили края, но командир полка отменил. Сказал, что надо похоронить в другом месте, а до этого позвонить по телефону и доложить.
– А как они… – Лопатин хотел спросить, как выглядели убитые, как их убило. Но Василий Иванович, не дав ему договорить, сам сказал, что сержанту снесло череп, капитану попало в живот – таким осколком, что кишки наружу, а солдату и Гурскому, наверное, в спину, – лежали лицами кверху, и по ним не видать было, куда их убило.
– И чего ему было там, в этой Пруссии, не знаю. Версты за три шпиль торчит, наверное, от ихней церкви, а на самом берегу почти ничего – только буквой «пе» сараи или, скорей всего, хлева. Правда, каменные, толстой кладки, и окна узкие, как дыры. Это и отсюда, без переправы, видать. А больше ничего и нет. Кругом поскотина.
И в этих словах его про поскотину, как показалось Лопатину, была досада, что люди погибли все равно что из-за ничего.
– А где их убило? Я верно понял, что уже на этом берегу? – спросил Лопатин.
– На этом. Пока на том были – немец не стрелял, солдаты говорят – он больше бросает с утра и под вечер. А они задержались там, уже на свету возвращались и как раз под это попали. Так мне сказали, – устав от непривычно долгого для него рассказа, вздохнул Василий Иванович и на целый час замолчал. Только уже когда подъезжали к штабу армии, сказал: – Сейчас приедем. Редактор велел сразу, как приедем – днем ли, ночью, – прямо к нему, где он стоит.
«Виллис» остановился у обшарпанного особнячка, на въезде в небольшой городишко, известный Лопатину только по названию, промелькнувшему в сообщении Информбюро. Одна стена дома была поковырена мелкими осколками, должно быть, от ручной гранаты, а другая, за которую завернули, – невредима, даже все стекла целы. В подъезде стоял автоматчик. Лопатин, предъявив документы, спросил, здесь ли генерал. Автоматчик, к удивлению Лопатина, спросил – какой? Оказывается, здесь квартировали сразу два генерала. Начальника штаба армии не было, а начальник политотдела, по словам автоматчика, недавно вернулся.
Лопатин поднялся на второй этаж и вошел в большую, наполовину сохранявшую остатки уюта, а наполовину пустую, с вынесенной мебелью, комнату, оглядел ее и увидел в углу большой зеленый плюшевый диван, на котором, как ребенок, спал в своей генеральской форме его бывший редактор, уткнувшись носом в спинку дивана и поджав ноги в пыльных сапогах.
Лопатин успел уже дойти до середины комнаты, когда тот вскочил, быстро обеими руками потер лицо и уставился на Лопатина шальными, еще не вернувшимися из сна глазами.
– Здравствуй, – сказал он Лопатину; сказал так же и то же самое, что всегда. – Интересно, сколько я спал?
– Не знаю. Вряд ли долго. Автоматчик внизу сказал, что ты недавно приехал.
Редактор взглянул на часы, быстро шагнул навстречу Лопатину, быстро обнял его, ткнувшись губами в щеку, и так же быстро отпустил, все одним махом, – и, отступив на шаг и застегивая китель, отрывисто спросил:
– Ну, что скажешь?
– Что же мне говорить? Жду, что ты скажешь.
Редактор, не глядя на Лопатина, прошелся взад и вперед по комнате, еще раз посмотрел на часы, потом на Лопатина и сказал:
– Садись.
– Ну, сел, – сказал Лопатин, садясь на диван. – А ты?
– А я должен ехать в Политуправление фронта. Только приехал сюда – звонят, чтоб ехал туда. Утром вернусь, даже ночью. Собирают срочно в связи с тем, что временно переходим к обороне. От тебя секретов нет, да это уже несколько дней как предрешено.
– Сядь. Не мелькай перед глазами, и без тебя – голова кругом.
– Вот именно, – сказал редактор. И сел на самый краешек дивана так, словно собирался сразу же вскочить обратно.
– Откуда ты только что приехал?
– С похорон. Ждал тебя вчера, ждал сегодня утром – и поехал хоронить. До сегодня оттянул, а дальше было бы непонятно, тем более со стороны начальника политотдела армии. По сути, я его живым почти и не видел, – сказал редактор о Гурском, – даже время, помню, тогда засек – тридцать пять минут по часам, а больше – как бы ни хотел – не мог. Нагрянул как снег на голову – отправляй его сразу на Шешупу! А мне через тридцать пять минут с членом Военного совета – в другой корпус, на другое направление. Я ему: «Оставайся до завтра; жди тут, завтра вместе поедем». А он мне: «Вы меня, очевидно, за кого-то другого принимаете, а у меня ваша школа. Сегодня же ночью должен ступить ногой на землю Восточной Пруссии, а завтра днем быть на узле связи и передать корреспонденцию». Этим купил. Мало того! При нем же сам позвонил в дивизию, чтобы не препятствовали. Что разрешаю! Вот и разрешил. Своими руками послал на смерть.
Его голос дрогнул. Но он помог себе тем, что вскочил и снова заходил по комнате.
– А все остальные тридцать минут ушли, конечно, на обычные его шуточки – и как продолжатель моего дела осваивает мой опыт – красным карандашом полосы марает, и как он его учит из длинного короткое делать, и как ему про твою невесту объяснил, чтоб поскорее тебя вызвать. Что у тебя – в самом деле невеста?
– Ну, какая у меня в моем возрасте невеста? Просто уговорил женщину приехать ко мне – женюсь на ней.
– Так и представлял себе. Знал, что она сейчас у тебя, в Москве, но по-другому не мог написать, считал, что после моей телеграммы ты все равно сам вызовешься, даже если б не назвал тебя.
– Правильно считал.
– Она ругалась, наверно?
– Нет, поняла меня.
– А я вот до сих пор понять не могу. Как так – своими руками взял и послал. Как он меня на это за пять минут уговорил? По правде говоря, ждал не его, а тебя. Думал, как только узнаешь, что я здесь, сразу ко мне приедешь.