– Ну, если и не матерят, – сказал Лопатин, – то что-нибудь в этом духе…
– У вас что-нибудь, а у нас в натуре. Не скажу, что тылы плохо работают, нам сверху видней, – машины по всем дорогам взад и вперед, как муравьи! Кажется, ползут, а на самом деле жмут, как могут, днем и ночью. На развилке к нам два «студебеккера» валяются. Полотно дороги высокое, – один заснул, другой с ходу на него, и оба – по три переворота? Там же и схоронили, – за рулем засыпают. Нас матерят, мы материм, а что сделаешь, когда уже полтыщи километров позади себя оставили…
Еще немножко поговорив и отведя душу, полковник спросил у Лопатина, как он думает добираться в штаб фронта.
– Как выйдет – на перекладных. Шоссе рядом, пойду голосовать,
– Тогда хотя бы «виллис» вам дам, подбросить до шоссе, – сказал полковник. – Идущим к фронту автоколоннам останавливаться не приказано. Но если с «виллиса» проголосуете – скорей притормозят!
Через десять минут Лопатин уже был на шоссе и голосовал с развернувшегося на обочине «виллиса».
Первая колонна шедших в сторону фронта крытых брезентами машин не остановилась, но вскоре появилась вторая, груженная снарядными ящиками. Головная машина притормозила, из кабины высунулся пожилой лейтенант с интендантскими колесиками на мятых полевых погонах.
– Почему задерживаете? – сердито спросил он.
Лопатин, заранее доставший предписание и удостоверение личности, протянул их лейтенанту, объяснив, что просит подкинуть его до рокады Гродно – Каунас, а если свернут раньше – до того места, где свернут.
– Хорошо, – быстро, но внимательно посмотрев документы, сказал лейтенант и громко, как на плацу, гаркнул: – Никифоров!
Из третьей от головной машины выглянул водитель.
– Посадите майора! Быстрей, не задерживайте! – Это было сказано уже Лопатину, и прежде чем он успел добежать с чемоданом до третьей машины, головная уже рванулась с места.
Он вскочил на подножку, кинул в ноги чемодан и на ходу захлопнул дверцу.
По-разному ему доводилось въезжать в войну: и привилегированно, сидя за спиной у разговаривавшего или спавшего начальства; и самостоятельно, на переднем сиденье редакционной «эмки», с картой в руках, чтоб не заехать к немцам; и вот так, на перекладных.
Водитель, небритый молодой солдат, намертво вцепившись в баранку и неотрывно глядя в задний борт шедшей впереди машины, за первые полчаса ни разу не взглянул на Лопатина. Потом, разогнувшись и поерзав по спинке сиденья занемевшей спиной, повернулся и спросил:
– Вы что, с нашей части, товарищ майор?
– Нет, не с вашей.
– А я думал, с нашей. А то наш лейтенант – кто ни голосует – никого не берет. Не останавливается. И нам запрещает. Вплоть до трибунала. Вам куда надо-то?
– Если доедете, то до рокады Гродно – Каунас.
– Нам еще дальше, – водитель так исступленно зевнул, что Лопатин вспомнил те два, валявшихся под откосом, исковерканных «студебеккера».
Первые два часа они ехали еще при свете дня. Сначала грело солнце, потом прошел дождь, и дорога стала скользкой.
Отчасти по привычке, но больше, чтобы не думать о другом, о своем, Лопатин пытался разговорить водителя. Но тот оказался неразговорчивым, отвечал односложно: про харчи – что харчей хватает, но все больше всухомятку; про курево – что оно то есть, то нет, сейчас есть; про дороги – что дороги терпимые, видали и похуже. Про недосып Лопатин не спрашивал, и так было ясно, что он-то больше всего и мучит.
Когда стемнело, поехали с подфарниками и через час надолго застряли, догнав шедшую впереди автоколонну.
Лопатин было подумал, что это пробка, но оказалось, что через перекресток, загородив путь, перемещалась на тягачах тяжелая артиллерия.
Сразу же, как остановились, водитель навалился на руль и заснул.
Лопатин вылез из машины и. закуривая, услышал рядом с собой голос:
– Не гасите, прикурю.
И при свете догоравшей спички увидел лицо начальника колонны – старое и усталое.
– Тяжело вам достается. – Лопатин ожидал не столько ответа, сколько подтверждения. Но подтверждения не последовало.
– Почему нам тяжело? – сказал лейтенант. – Нам как раз легко. Немец не бомбит, за месяц всего под две бомбежки попали: один убитый, три раненых – все потери! А когда без потерь – разве это тяжело? Тяжело, когда потери! Это там тяжело. – Лейтенант мотнул головой в ту сторону, куда они ехали. – Там еще не были, только едете?
– Был.
– Тогда вам самому все ясно. Писать чего-нибудь едете?
Лопатин кивнул, готовясь услышать то, что приходилось выслушивать уже много раз за войну: про одно вы, корреспонденты, пишете, а про другое от вас не дождешься, например, про то, как люди день и ночь гонят на передовую снаряды, а обратно везут раненых…
Но, оказывается, лейтенанта беспокоило совсем другое.
– Ходил в голову колонны, – сказал он, – думал, уговорю, чтоб пропустили, и слушать не хотят! Как так – боевая часть и будет нас ждать, пропустит сквозь себя нашу автоколонну! Тут мы ждем, а там нас ждут! Без снарядов много не навоюешь! Будь ты полковник и ставь меня тут по стойке «смирно», а когда там останешься в бою без снарядов, без них немца по стойке «смирно» не поставишь! Сиди и жди, пока не подвезем!
– Кем вы на «гражданке» были? – спросил Лопатин, понимая, чти лейтенант в таком возрасте только и может быть с «гражданки».
– Тем же, кем и здесь, – сказал лейтенант, – автобазой заведовал на Магнитке. Двести автомашин имел. До войны, конечно, сейчас там и половины этого нет. К тому же рухлядь —.недавно письмо от товарища получил. Когда просился на фронт, считал, что еду куда тяжелее, а вышло – поехал куда легче. Так из этого письма понял. Пойду еще раз вперед, погляжу, как там. – Он бросил окурок на землю, затоптал и пошел вдоль машин в темноту, в грохот продолжавших двигаться тягачей.
Лопатин тоже докурил, влез обратно в машину, захлопнул дверцу и привалился поудобней в угол, надеясь заснуть. Но сон не шел. «Да, – подумал он, – слово одно на всех – «война», а судьбы на ней – ох какие разные: у кого-то несравнимо тяжелей, а у кого-то несравнимо легче, если только рассуждать и о ней, и о себе по совести, как этот лейтенант. Хотя есть среди нас и такие, что – война еще не кончилась, а уже сидят и врут друг другу. Пекут в четыре руки общие пироги славы, пекут и делят, пекут и делят. А тем временем под их разговоры еще кого-то нет и еще кого-то…»