Когда же он уразумел мою пропозицию, то сказал, что его царское величество всемилостивейше изволило повелеть в своей стране копать селитру и готовить порох; но как у них не было таких мастеров, которые бы сие умели, то я сослужил бы весьма угодную службу его царскому величеству, ежели бы только мог сие произвести; они бы доставили под мою команду довольно людей и всего, что к тому потребно, и он от себя самого чистосердечно просит меня не отвергать сего всемилостивейшего предложения, понеже получил достоверную ведомость, что я изрядно разумею сие дело. На что я ответствовал: «Господин, я, как прежде, так и нынче, уверяю, что готов всем, чем только могу, служить его царскому величеству и не пощажу никаких трудов, ежели только его величество милостиво соизволит мне остаться в своей вере». Мои слова так развеселили этого россиянина, который был одним из самых знатных князей, что он распил со мною больше вина, нежели любой немец.
На следующий день пришли ко мне от его величества два князя и толмач, дабы окончательно порешить обо всем и одарить меня богатым русским платьем, пожалованным мне царем. Итак, в скором времени принялся я искать селитряную землю [871] и наставлять россиян, кои мне были препоручены, как надлежит извлекать и очищать селитру, а тем временем изготовил я также чертежи пороховой мельницы [872] и обучал, как следует обжигать уголь, так что в короткое время мы стали изготовлять как отменный ручной, так и грубый пушечный порох изрядного качества [873], ибо у меня на все было довольно людей, а кроме того, и мои диковинные слуги, что должны были мне услужать или, лучше и честнее сказать, меня охранять и стеречь.
А когда, казалось, я так изрядно все наладил, то заявился ко мне со всею пышностию не раз помянутый полковник в дорогом русском платье со множеством слуг, нет сомнения, затем, чтобы сим показным великолепием склонить меня к тому, чтобы я переменил веру. Однако ж я хорошо знал, что платье ссудили ему из государевой казны [874] для того, чтобы у меня слюнки потекли, ибо при царском дворе то была обычная хитрость.
И дабы читатель уразуметь мог, как там обычно идут дела, хочу я рассказать о том на своем примере. Однажды был я на пороховой мельнице, что была мною построена под Москвой на реке, и отдавал распоряжения приданным мне людям, какую кому из них надлежит исправить работу в тот самый и на следующий день; как нежданно поднялась тревога, ибо в четырех милях от нас появились татары, полчище коих в сто тысяч коней разоряло страну и быстро продвигалось вперед [875]. Тогда я принужден был тотчас и безотлагательно отправиться вместе со всеми своими людьми в Кремль, где нас экипировали из царской оружейной палаты и конюшни. Мне, правда, достался вместо кирасы заплатанный шелковый панцирь, который хотя и задерживал стрелы, но мог быть пробит любой пулей; также дали мне сапоги, шпоры, княжеский шлем с пучком перьев и саблю, такую острую, что рубила волос, вдобавок отделанную чистым золотом и усеянную драгоценными каменьями; а из царской конюшни привели для меня превосходного коня, какого я за всю свою жизнь не видывал, не говоря уже о том, чтоб им владеть. И сам я, и конский убор блистали золотом, серебром, жемчугом и драгоценными каменьями; я привесил стальную булаву, которая сияла, как зеркало, и была так хорошо сделана и такая тяжелая, что с легкостью могла убить всякого, на кого обрушится, так что сам царь, ежели бы он отправился на битву, не мог бы снарядить себя лучшим образом. За мною везли белое знамя с двуглавым орлом, к коему со всех сторон стекались ратники, так что не прошло и двух часов, как собралось тысяч сорок, а спустя четыре часа тысяч шестьдесят конников, которые все и выступили против татар. Каждые четверть часа я получал устное приказание от великого князя, коим он всякий раз напоминал мне не о чем ином, как о том, что я должен оказать себя сегодня храбрым солдатом, каким себя рекомендовал, дабы и его царское величество могло почесть и признать меня таковым же. С каждою минутою наше войско умножалось в числе, ибо к нему притекали простые воины и начальники целыми отрядами и поодиночке, так что в этой суматохе я не мог распознать, кто командует всем корпусом и кому надлежит вести баталию.
Мне неохота рассказывать все обстоятельства этого сражения, ибо оно почти не относится к моей истории; я хочу только поведать, что татары на истомленных лошадях и отягченные множеством добычи были внезапно и когда они того меньше всего ожидали настигнуты и атакованы нами в долине, или довольно глубокой лощине, с такой яростию, что мы поначалу сразу же их разъединили. В первой сшибке сказал я по-русски тем, что следовали за мной: «Ну, с богом! Пусть каждый творит то же, что и я». Они все прокричали друг другу о том же, и я, опустив забрало, ринулся на врагов и первому, кого повстречал, а это был мирза, проломил голову с такою силою, что мозг его, смешавшись с кровью, прилип к стальной моей булаве. Русские последовали сему геройскому примеру так, что татары не устояли противу такого нападения, а обратились во всеобщее бегство. Я же бился, словно бешеный, или как человек, который в отчаянии ищет себе смерти и не может ее обрести. Я валил и крушил всех, кто мне попадался навстречу, не разбирая, татары то или русские. А те, коих царь приставил ко мне, с таким усердием теснились за мной, что все время надежно прикрывали меня с тыла. Воздух был напоен стрелами, словно летел рой шмелей или пчел, из коих одна впилась мне в руку, ибо я засучил рукава, чтобы легче было управляться с саблей и булавой, кромсать и убивать до смерти. И до тех пор, покуда я не перехватил стрелу, сие кровопролитие веселило мое сердце, когда же я увидел, что пролилась собственная моя кровь, то веселие переменилось в ярость. После того как лютые враги были обращены в повальное бегство, то некоторые князья повелели мне по царскому указу доставить радостное известие о том, как мы одолели татар, самому государю. Итак, возвратился я по их слову назад в сопровождении свиты примерно в сто всадников. Я проскакал через весь город к царскому дворцу, встречаемый радостными криками и благословениями всего народа; однако ж как только я доложил о сражении, хотя великий государь был обо всем уже довольно известен, то принужден был бережно снять с себя княжеское одеяние, которое было возвращено в царскую казну, хотя все оно вместе с конским убором было забрызгано и замарано кровью, так что стало ни к чему не годным, и я полагал, что не иначе, как мне его вместе с лошадью пожалуют в награду за то, что в этом сражении я бился как рыцарь; а посему узнал, как у русских обстояло дело со всею пышностию в одеждах, коими щеголял передо мною мой полковник, ибо они были заемными товарами, кои, как и все другие вещи во всем русском государстве, принадлежат одному только царю.
Двадцать вторая глава
Все время, пока не зажила моя рана, меня угощали по-княжески; и я все время расхаживал в мурмолке, расшитой золотом и отороченной соболем; и хотя рана моя была вовсе не смертельной и не опасной, за всю жизнь я не пользовался такой жирной кухней, как тогда. Но сие было единственной моей добычей, которую я получил тогда за все труды, не считая похвалы, коей удостоил меня царь, каковая, однако ж, была отравлена мне завистью некоторых князей.
А когда я совершенно поправился, то был отправлен на корабле вниз по Волге в Астрахань, дабы и там учредить приготовление пороха, ибо царю было весьма несподручно всякий раз снабжать эту пограничную крепость свежим и добротным зельем из Москвы, да и столь дальний путь по воде был сопряжен с немалыми опасностями. Я охотно согласился сие исполнить, ибо был обнадежен, что по исправлению сего дела царь отправит меня в Голландию и пожалует меня деньгами сообразно своему величию и моим заслугам. Но горе! Когда мы более всего уверимся в своих надеждах и предположениях, то нечаянно подымется ветер и разом опрокинет все зыбкое строение, которое мы столь долго сооружали.
871
«искать селитряную землю». – Селитряное дело в России XVII в. развивалось не на минеральном сырье, а на основе переработки отвалов на месте былых поселений и т. д. «Емчугу» (селитру) варили повсеместно уже в XVI в. в Москве, Перми, Сольвычегодске и других местах (А. В. Xабаков. Очерки по истории геологоразведочных знаний в России, ч. 1. М., 1950, стр. 29). И. Кильбургер в своем сочинении о русской торговле (1674) сообщал, что селитра идет в Россию «большей частью из Украины» и продается дешево (Б. Г. Курц. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915, стр. 112).
872
Пороховые, или «зелейные», мельницы известны в России со второй половины XVI в. (1583, Новгород). В Москве в 1626 г. уже была пороховая мельница, построенная на Яузе (на плотине выше Андроньева монастыря) Павликом Лукьяновым. С первой трети XVII в. известно также несколько иностранных мастеров порохового дела, в том числе «немчин» Олешка Ондреев (1627), «иноземец» Иван Кудра (1628), Иван Магнич и др. Наряду с ними работали русские мастера, подмастерья и ученики (П. М. Лукьянов. История химических промыслов и химической промышленности России до конца XIX в., т. V. М., 1961, стр. 134). Особенное развитие пороховое дело в России получило в царствование Алексея Михайловича (1645 – 1676). Не может быть и речи, что в это время какой-либо иностранный мастер мог чуть ли не впервые «наладить» производство пороха. Описание пороховой мельницы «под Москвой, на реке» больше всего подходит к упомянутой выше «зелейной мельнице» на Яузе.
873
В середине XVII в. в России различали и производили три сорта пороха: грубый пушечный, мушкетный и пищальный. Последние два именовались также «ручной порох» (у Гриммельсгаузена – «Burschpulver»), что, по-видимому, относится к обоим видам тонкого пороха (П. М. Лукьянов, ук. соч., стр. 577).
874
Олеарий сообщает, что присутствовавшие на аудиенции во дворце «почтенные мужи с длинными седыми бородами в золотошитых одеждах и высоких собольих шапках» получали их на время таких приемов и потом снова должны были возвратить в кладовую Великого князя (А. Оlеагius. Außführliche Beschreibung…, S. 32 X
875
Согласно хронологии романа, Симплициссимус попал в Московию около 1645 г., так как возвратился на родину вскоре после заключения Вестфальского мира 1648 г., проведя в странствиях около трех лет. В эти годы после ухода казаков из Азова (1642) возобновились вторжения крымских татар, достигшие особой силы в 1644 – 1645 гг. Однако ни о каком приближении стотысячного войска к самой Москве в то время не могло быть и речи. Оборонительная «засечная черта» Московского государства к 1638 г. была приведена в хорошее состояние. Орды крымских татар, грабившие и разорявшие обширные области Украины и Польши, избегали столкновений с русскими «ратными людьми» и полагались лишь на стремительность своих набегов. В 1646 г. Московское государство предприняло большой поход под Азов, сорвавший подготовлявшийся татарами новый набег (А. А. Новосельский. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М. – Л., 1948, стр. 332 – 340 и 351 – 357; А. И. Яковлев. Засечная черта Московского государства в XVII в. М., 1916). Сведения об этих событиях проникали в Западную Европу. Источником Гриммельсгаузена был «Theatrum Europaeum», где под 1644 г. было помещено сообщение о разгроме татар, в честь чего была выбита медаль «Schawpfennig» (Theatrum Europaeum, Bd. V, S. 597). Под 1646 г. помещено известие, что «между московитами и татарами произошло прежестокое сражение, в коем московиты одержали викторию и побили около 40 000 татар, по случаю чего в Москве и по всей стране должны быть устроены благодарственные празднества» (Theatrum Europaeum, Bd. V, SS. 1193 – 1194).