Восемнадцатая глава
Итак, вступили мы в разговор, и они встретили меня с такою учтивостью, что позвали к костру и предложили кусок черного хлеба и тощего коровьего сыра, коим я и отдал честь. Наконец прониклись они ко мне такою доверчивостью, что стали упрашивать меня как странствующего школяра погадать им без утайки. И как я был немного сведущ в физиогномике и хиромантии, то начал им подряд врать, что, по моему мнению, каждому было бы любо слышать, так как не хотел потерять у них кредит, ибо среди таких лесных молодцов было мне не очень-то спокойно. Они домогались, чтобы я обучил их различным колдовским хитростям, я же, сославшись на то, что утро вечера мудренее, добивался, чтобы они дали мне немного роздыху. Некоторое время я таким образом представлял цыгана, а затем улегся в сторонке, не столько от большой охоты заснуть (хотя меня и изрядно тянуло ко сну), а чтобы прислушаться и узнать, что у них на уме. И чем сильнее я храпел, тем больше они настораживались; они принялись тихонько переговариваться и судить да рядить, кто я такой. На солдата я словно и не похож, ибо на мне черное платье, а горожанином тоже нельзя почесть, ибо я в столь неурочное время забрался в такую глушь до самого Мюкенлоха (ибо так прозывался тот лес). Под конец решили они, что я латынщик-подмастерье, который заплутался здесь, или, как я сам назвался, странствующий школяр, ибо ловко умею гадать. «Эва, – заговорил еще один, – видать, потому-то он и не силен в таких делах; да он беглый вояка и только вырядился школяром, чтобы высмотреть наш скот и все тропинки в лесу. Ах, когда бы мы знали наверно, то спровадили б его спать так, чтоб он забыл проснуться. Доверять нельзя никому: яйца на сковородку – так не выведутся цыплятки!» Но тотчас же нашелся еще один и стал возражать, полагая, что я совсем иного разбору. Я же лежал, навострив уши, помыслив: «Ежели на меня нападут эти пентюхи, то уж я уложу двоих или троих, покуда они меня схватят и прикончат».
И вот, когда они так совещались, а я корчился от страху, внезапно мне показалось, что кто-то улегся рядом со мной и пустил под себя струю; ибо я нечаянно весь подмок. О, mirum! Погибла Троя! И все мои великолепные планы пошли прахом, ибо я тотчас же приметил по запаху, что то мой целебный источник. И я пришел от гнева и досады в такое неистовство, что готов был один броситься на всех шестерых мужиков и начать с ними драку. «Ах вы, безбожные болваны! – закричал я, размахивая дубинкою. – По сему источнику, что сейчас забил подо мною, можете рассудить, кто я такой. Не диво, ежели я так накажу вас, что черти костей ваших не соберут, коли вы посмели замышлять на меня зло!» И притом корчил такие угрожающие и устрашающие мины, что поверг их всех в ужас. Однако ж я тотчас опамятовался и приметил, какую учинил глупость. «Нет уж, – помыслил я, – лучше потерять целебный источник, нежели самую жизнь, которой ты легко можешь поплатиться, связавшись с этими пентюхами и невеждами»; того ради снова заговорил с ними ласково и сказал: «Гляньте-ка да отведайте из этого превосходного источника кислых вод, что забил в этой глуши и коим отныне по моей милости будут пользоваться все дровосеки и смолокуры!» Они никак не могли взять в толк, что такое я им твержу, а только пучили глаза друг на друга, словно палтусы, пока не увидели, что я преспокойно зачерпнул шляпой и сделал первый глоток. Тут они один за другим поднялись от костра, у коего сидели, подивившись на чудо, и отведали воды, и заместо того, чтобы оказать себя благодарными, принялись поносить меня, сказывая, чтобы я убрался со своими кислыми водами куда подальше; коли их господа прознают об этом, то замучают всю Дорненштедтскую округу [851] повинностями и заставят прокладывать сюда дорогу, отчего им будет великое отягощение. «Совсем напротив, – сказал я, – когда станут им все пользоваться, то вы зашибете больше денег за своих кур, яйца, масло, мясо и все такое прочее». – «Нет, нет, – заладили они, – нет! Барин посадит тут трактирщика, он один и разбогатеет, а мы только будем на него гнуть спины, как дурни, да чистить дороги и тропинки, а никто даже словечка в благодарность не скажет!» Под конец разделились они в мнениях: двое пожелали оставить источник, а четверо полагали, что я должен его снова убрать отсюда и, понеже это в моей власти, открыть его где-либо в другом месте, не впутывая их в такое дело и не помышляя об их прибыли или убытках.
А как тем временем занялся день, и мне там делать было нечего, и я опасался, что ежели мы долго тут будем валандаться, то, чего доброго, еще передеремся, а посему сказал, коли они не хотят, чтобы во всем Байерсбрунне [852] у коров шло кровавое молоко до тех пор, покуда не иссяк этот источник, то должны они немедля вывести меня к Зеебаху [853], на что они согласились, отрядив двоих провожатых, ибо идти одному со мною было боязно.
Итак, расстался я с сей страною, и хотя вся она была бесплодна, как Аравийская пустыня, и не произрастало там ничего, кроме еловых шишек, однако ж желал ей еще горшей участи, ибо потерял там все свои надежды. Однако ж шел молча со своими проводниками, покуда мы не вышли на вершину горы, где я мог уже оглядеться и немного признать местность. Тогда я сказал им: «Вы, господа, можете получить немалую выгоду от сего источника, ежели пойдете и объявите о нем властям; и вы войдете в большую честь, ибо тогда сам владетельный князь [854] велит тут строить ради своей славы и пользы всей страны и распубликует о нем по всему свету для умножения своей прибыли». – «Эва! – сказали они. – Мы были бы изрядные дурни, когда б накликали розги на свои собственные задницы; нет уж, мы бы лучше хотели, чтоб черт унес тебя вместе с этим треклятым источником; ты довольно уже наслышался, по какой причине мы не хотим его тут видеть». Я возразил: «Эх вы, злочестивые олухи, ну не заслужили ли вы прозванье вероломных плутов, ибо вы столь далеко отошли от праведной стези ваших благочестивых предков? Они были так преданы своему князю, что он хвалился, он-де может с полным доверием положить голову на колени каждому из своих подданных и спокойно заснуть; а ваши трусливые душонки столь бесчестны, что убоялись даже ничтожной работы, которая вдобавок со временем окупилась бы и доставила бы всем вашим потомкам изрядную утеху, вашему достохвальному князю пользу, а многим страждущим здравие и благополучие, ежели бы открылся сей целебный источник. Что с того, если бы каждому пришлось для этого отбыть несколько деньков барщины и малость попотеть?» – «Что? – закричали они. – Да мы скорее забьем тебя на барщине до смерти, чтоб твой источник остался никому не ведом». – «Эх, пташки, – сказал я. – Мало вас тут слетелось!» – и, взмахнув дубинкой, погнал их ко всем чертям, а сам пошел с горы на запад и полдень; и после превеликих трудов и мучений под вечер пришел к моему мужицкому двору, на деле узнав, что наперед предвещал мне мой батька, а именно, что из сего паломничества ничего не получится, кроме натруженных ног и ходьбы туда и обратно.
Девятнадцатая глава
Возвратившись домой, повел я уединеннейшую жизнь; самой большой отрадой и утехой стало для меня чтение; я раздобыл множество книг, трактовавших о различных предметах, особливо же таких, кои требовали большого размышления. То, что принуждены твердить школьники и грамотеи, мне скоро прискучило, да и арифметика также надоела; а что касается музыки, то я давно уже возненавидел ее, как чуму, так что вдребезги разбил свою лютню. Математику и геометрию я еще жаловал; но как только они привели меня к астрономии, то я им также дал абшид и на некоторое время прилепился к сей последней науке совокупно с астрологиею, которая меня изрядно увеселяла. Но под конец показалась мне ложной и ненадежной, так что я недолго в ней упражнялся, а ухватился за «Великое искусство» Раймонда Луллия [855], однако ж нашел, что там много крику, да мало проку, и как я почел сие сочинение простым извитием риторических речей, сиречь topica [856], то закинул его и обратился к знаменитой «Каббале» [857] евреев и к иероглифике египтян, под конец же уразумел, что из всех моих наук и художеств нет ничего лучше теологии, ибо посредством ее научаются любви к богу и служению ему. И, следуя ее предписаниям, открыл я для людей такой образ жизни, который может быть скорее назван ангельским, нежели человеческим, когда бы они составили общество, куда вошли бы холостые и женатые, как мужчины, так и женщины, которые бы на манер перекрещенцев снискивали себе пропитание трудами рук своих под разумным смотрением своего настоятеля, а в свободное время славили бога и заботились о спасении своей души. И как я уже прежде видел подобную жизнь в Венгрии [858] на перекрещенских дворах, и понеже сии добрые люди и им подобные не запутались в еретических мнениях, противных всеобщей христианской церкви, и не погрязли в них, то я по свободной совести пристал к ним или, по крайности, стал почитать их жизнь как самую блаженную во всем свете, ибо они предстали передо мною во всех своих делах и начинаниях такими же, как Иосиф Флавий [859] и другие авторы описывали еврейских ессеев [860]. У них было собрано большое богатство и в изобилии припасы, коих они, однако ж, не расточали по-пустому или без пользы; у них нельзя было услышать проклятий, ропота или нетерпения, даже ни единого пустого слова. Там видел я ремесленников, работавших в мастерских, как если бы они подрядились; их учителя наставляли юношество, как если бы все они были собственные их чада; нигде не видел я, чтобы мужчины и женщины находились вперемешку, а, напротив, каждый пол держался особливо, исподняя возложенную на него работу. Я видел у них покои, отведенные для рожениц, кои вместе со своими детьми безо всякого попечения своих мужей получают необходимую помощь от своих сестер и со всею щедростию обеспечены всем необходимым; другие пречудные залы наполнены там ничем иным, как множеством колыбелей с младенцами, за коими смотрят приставленные к ним няньки, которые их кормят и подтирают, так что их матерям не надобно о них печалиться, когда они трижды на дню приходят, чтобы кормить их обильной млеком грудью; и ходить за роженицами и младенцами препоручено одним только вдовам.
851
Дорненштедт – городок в Шварцвальде.
852
Байерсбрунн – деревня на р. Мурге в Вюртемберге.
853
Зеебах – деревня в Шварцвальде в Бадене к юго-западу от Муммельзее.
854
Герцог Вюртембйргский Эберхард Бородатый (1445 – 1496) уверял, что он не побоится в самом глухом лесу переночевать у любого своего подданного.
855
Раймонд Луллий (1235 – 1316) – каталонский философ, алхимик и поэт. В своей книге «Великое искусство» («Ars magna») пытался создать «логическую машину» для комбинирования различных понятий и вывода всех возможных истин с помощью вращающихся кругов, треугольников и других механических приспособлений. Симплициссимус воспринимает наставления «Великого искусства» Луллия как риторические ухищрения.
856
topica (лат.) – топика, в схоластической риторике учение об искусстве пользоваться общими местами и доводами при построении речи.
857
Каббала – мистическое учение, распространившееся среди евреев в диаспоре и включавшее в себя вульгаризованные представления пифагорийцев о тайном смысле чисел. Книги «Каббалы» были окружены таинственностью, и сокровенный смысл их был доступен только посвященным.
858
В Венгрии (в теперешней южной Словакии) в середине XVII в. еще держались разрозненные общины перекрещенцев, состоявшие из искусных ремесленников, главным образом в области керамики. Общины их носили коммунистический характер, были замкнуты и к тому времени утратили свой первоначально наступательный характер. Гриммельсгаузен, который, по-видимому, не был в Венгрии, внес в описание этих общин черты других перекрещенцев, в том числе немецких «хутеровских братьев», у которых существовала общественная собственность (производственная и потребительская). См.: Б. Кристинкович. Керамика хабанов. Будапешт, 1962 (с библиографией); A. J. F. Ziеglsсhmid. 1) Grimmelshausens ungarische Wiedertäufer. Publications of the modern Language-Association of America, 1939, December, pp. 1030 – 1040; 2) Die ungarischen Wiedertäufer bei Grimmelshausen. Zeitschrift für Kirschengeschichte, Bd. 54, 1940, SS. 352 – 387; G. Mühlpfоrdt. Deutsche Täufer in östlichen Länder. In: Die frühbürgerliche Revolution in Deutschland. Berlin, 1961, SS. 234 – 294. Вместе с тем к описанию общины перекрещенцев примешиваются представления, восходящие к «Утопии» Томаса Мора, «Государству Солнца» Т. Кампанеллы и «Христианополису» Андрээ. В новелле Н. Уленхарта «Исаак Винкельфельдер и Иобст фон дер Шнейд», использованной Гриммельсгаузеном в самом начале романа, содержится упоминание о перекрещенцах: «А я-то как раз родом из Бринна в Моравии, из местечка, где живет множество перекрещенцев; среди них-то я и возрос и был приставлен к портновскому ремеслу. А когда мне прискучили умеренность и затворническое житие, особливо же как я стал нарушать принятый у перекрещенцев обычай, что все должно быть общее, то был я начальствующим у перекрещенцев исторгнут из общины святых (как они себя прозывают) и прогнан в скверный мир» (Zwo kurzweilige Historien. S. 202).
859
Иосиф Флавий (ок. 37 – 95) – еврейский историк, составивший на греческом языке описание «Иудейской войны» (66 – 73). Гриммельсгаузен ссылается на его сочинения в «Висельном человечке».
860
Ессеи – древнееврейская аскетическая секта, отрицавшая частную собственность. Ессеи придерживались пассивно-созерцательного образа жизни и проповедовали безбрачие.