— Куда бежать-то собрались, а? — И сам себе отвечал: — В Италию. «АББУ» слушать, да?
Я почувствовал, как Красю открывает рот, чтобы объяснить завучу его ошибку, но в этот момент зазвенел спасительный звонок.
Уже потом мы узнали, что два года назад в Италию сбежала его дочь и его уже никогда не назначат директором.
— И как же тебя угораздило выбрать именно эту страну? — кричал я потом на Красю. А он отвечал, что это вышло случайно, в шутку, к тому же и «АББА» ему не нравилась, и заливался от смеха.
Но тогда мы оба знали, что большая перемена подходит к концу.
И все же Италия манила. Она звучала мягко и вальяжно, переливаясь многочисленными гласными и протяжным «л». И-т-а-л-и-я. Спустя семь лет после пощечин во имя этой страны я отправился туда на несколько дней. Мне было двадцать, когда я впервые выехал из Болгарии и попал в Венецию. Я бродил с тетрадкой по улицам и пытался записать в нее все, что попадалось на глаза. Представляю себе, как я выглядел в толпе японцев, щелкающих фотоаппаратами. У меня, конечно же, он тоже был — русская «Смена», между прочим, рекомендую, — но тогда мне был интересен именно сам процесс ведения записей. Эту тетрадку я потом куда-то задевал, и сейчас, когда случайно наткнулся на нее при переезде, мне понадобилось много времени, чтобы разобрать наспех написанные предложения. Как будто проявлял фотопленку.
На первых двух листах были старательно записаны самые нужные фразы на итальянском, чтобы они всегда были под рукой. Сейчас бесценный для меня документ. Что-то вроде подробного словника моих тогдашних страхов и желаний:
у меня нет денег — non avere soldi
туалет — toaletta
зубная боль — mal di denti
врач — medico
аптека — farmacia
быстро — presto
ужин — cepa
когда — quando
сколько — quanto
как — come
влюблен — innamorato
одинокий/ холостяк — scapolo
женщина — donna
красивая — bella
закат — tramonto
поцелуй — bacio
А далее — заметки со всей моей тогдашней наивностью:
20 сент.
Пишу в поезде из Милана в Венецию. Пишу ради удовольствия, что делаю это в поезде в Венецию… Душная итальянская ночь. Поезд едет тихо, почти бесшумно.
— Я взял с собой Элиота и Кеннета Уайта.
— Но ты же говорил, что их читал.
— Да, но не в Италии.
Фраза, которая пришла мне в голову в самолете:
«Я отпускаю свой взгляд пасти облака». Если ее повторить тридцать три раза, действует как коан для медитации.
Где-то после полуночи мы на вокзале в Местре. Залезаем в bianco[21] автобусик и едем в Йезоло. Заснул и весь вечер проспал непробудным сном. Утром поднял шторы и… море. В тридцати шагах от окна. Адриатика.
Никогда, никогда больше столько вещей.
Пишу из шезлонга на балконе. Мне кажется, что снова ради удовольствия записать: «Пишу из шезлонга…»
Пишу, прислонившись к одной из колонн в соборе Сан-Марко. Передо мной голуби. Внутри тихо, даже японцы не щелкают. Дворец Дожей. Фрески Тинторетто и Веронезе. Тинторетто темный и мистический. И, несмотря на это, — плотский, полный тел, тяжелых, мужских и женских, которые будто реют над твоей головой, а по сути, падают под своей тяжестью. Веронезе легче и воздушнее. Веронезе — венецианец, он моложе. Мне нравится Тинторетто. Мост Вздохов. Канале Гранде. Так щедро иллюстрирована эта Венеция, так украшена, позолочена. Полтора часа спустя рассматриваю какое-то дерево и открытки сами начинают лезть у меня из ушей.
В какой-то из дней гуляю по Венеции. Уже не отмечаю даты, потому что дни и ночи смешались между собой. С первой ночи в гостинице я почти не сомкнул глаз. Итак, полдень. Сознательно выбираю улочки в стороне от центральных площадей. Узкие, удаленные от канонад фотоаппаратов Canon. Вот скамейка. Передо мной играют дети. Две женщины пьют кофе. Могу просидеть здесь до вечера. Я похож на волка, который на миг отделяется от стаи, открывает тетрадку и прилежно записывает добычу.
Говорят, что каждый год Венеция на два сантиметра уходит под воду. Сейчас я понимаю, почему все бросились ее разглядывать. Все равно, если бы кто-то сказал: «Поднимитесь на этот корабль и осмотрите его. Это „Титаник“. Через несколько дней он затонет, и это станет самой большой трагедией XX века». Но даже если Венеция и исчезнет под водой, ее наверняка превратят в подводный город-музей. И тогда ее придется осматривать с аквалангом. Представляю себе, как японские туристы будут плавать косяками, как рыбки, с фотоаппаратами для подводной съемки.
День подходит к концу, а я сегодня так ничего о нем и не написал. Он обидится и замрет вот так в своем закате над Адриатикой, шумящей под балконом моей camera per due[22], в которой я сейчас совсем один. Не помню, писал ли я раньше, что приехал на европейскую студенческую встречу. Но это как раз не имеет особого значения. Хотя… мне все же понравилась одна девушка. Узнал, что она из Португалии. Знает английский. — And you? — Yes, little[23]. Если честно, слов тридцать, не больше. Наверное, ничего не получится.
Но получилось. Вся португальская группа представляет собой, как бы это так выразиться, смесь рас. От очень темных через смуглых до северно-русых. Карла, ее зовут Карла, немного смуглая, с зелеными глазами. Я просто сказал, что читал дневники Торги[24]. Этого было достаточно. Карла уже шла рядом со мной, я вспоминал все слова, которые знал по-английски, и клялся себе, что по возвращении в Болгарию обязательно выучу этот язык. А может, часть ее очарования для меня сокрыта в том, что она из Португалии? Из страны с таким апельсиновым именем, отодвинутой куда-то на другой конец континента, почти вошедшей в океан. Набросал что-то вроде стихотворения.
Эти заметки все больше отдаляются от Венеции и входят в Португалию. Все самое лучшее всегда происходит в последний вечер. Мы с Карлой стоим в комнате на рассвете, после того как всю ночь гуляли по берегу Адриатики. О чем только ни говорим, почти успешно преодолевая языковой барьер! Мы узнаем, что читали одни и те же книги, и приписываем это какому-то мистическому совпадению. Я еще не собрал вещи перед отъездом. Мы молчим. Рассказываю, долго подбирая слова, об одном даосском обычае, который называется «выпить чашку чая без чашки чая», в нашем случае — разговаривать, не говоря ни слова. Мне хотелось сказать «целоваться, не целуясь». Я знал, что мы никогда больше не увидимся. Она тоже это знала. Подобная обреченность заставляет пережить весь роман за несколько часов.
Ладно, знаю, что вас мучает. Между нами ничего не было. Ни разу за эти дни. Это было не нужно.
Снова на вокзале Местре. Безбожно ранним утром.