— Там остался. Нужно же было на чём-то концентрироваться в момент предельной сосредоточенности. Впрочем, не расстраивайся, я весьма скверный фехтовальщик, так что… — он развёл руками и виновато улыбнулся, — невелика потеря.
Девушка кивнула. Она была согласна — потеря и впрямь незначительная, да и зачем волшебнику меч? И легкомысленная колдунка сразу же забыла про утраченное оружие, как собственно и про некоторое падение Тороева авторитета в собственных глазах. А вот крамольные мыслишки о Нирин из головы никак не шли. Нет, ну надо же, та белобрысая косоглазая дрянь и Торой! Добро бы, какая пленительная красавица. Всё-таки скверный вкус у этого волшебника.
Спутницу Тороя разобрала непонятная досада. Она уже привыкла считать волшебника своим. А тут на тебе, какие-то косоглазые! У девчонки засосало под ложечкой. Как не исходила она относительно внешности Нирин ядом, как не кипятилась, а сама уж точно ей уступала. Во всём уступала! Ну и что с того, что Нирин косая (не больно-то и заметно) да близорукая (не заметно вовсе, когда не щурится), зато вон, какая статная, да и волосищи такие, что ахнешь. Ну и ведьма, конечно, ого-го! А она — Люция — чего из себя представляет? Мелкая, тощая, далеко не красивая, даже косёнка и та… Девушка чуть не разрыдалась от обиды на саму себя — неказистую и бесталанную.
Ну, какой, какой толк в том, что колдунка столь коварно готовила зелье ещё там, в таверне Клотильды? Добавила в Тороево питьё крохотную капельку своей крови, нашептала всякого, и разве подействовало? А уж проще приворотного зелья и придумать ничего нельзя. Даже самая бестолковая ведьма может его приготовить. Да что ведьма! Любая мало-мальски сведущая барышня наворожит такого, что самый строптивый кавалер станет бегать за ней, словно приклеенный.
А теперь скажите, отчего, интересно, Торой не спешит облагодетельствовать Люцию своей пылкой привязанностью? Девчонка-то уж размечталась, как своенравный и вредный маг станет её покорным воздыхателем, а она только и будет, что мучить его по-всякому — ну, дабы впредь не задавался. И, гляди ж ты, во что всё вылилось? Вон, идёт себе, на солнышке жмурится, перебрасывается с Эйланом волшебным огоньком, да в ус не дует, а ведь должен, проклятый, трепетать от любви. У ведьмы даже в носу засвербило с досады. Ну, просто какой-то непробиваемый этот маг! А она-то, бестолковая, семенит теперь рядом и злится на него и ту белобрысую. Фе!
Может, в заклинании чего напутала? Или забыла какую траву в зелье добавить? А… чего уж теперь гадать! Дело сделано и толку нет. Не сказать, будто сильно жалко, что не подействовало, скорее обидно. Эх, бабку бы сюда, уж она бы толково объяснила, что к чему, но и парочкой лёгких затрещин наградила за неумелость. Только, где теперь возьмёшь бабку-то? Нету бабки.
И так от этой мысли ведьме стало тошно, что хоть волком вой. Как ни притворялась она перед собой, как ни храбрилась, а скучала по наставнице, по её советам, едким замечаниям и беззлобным насмешкам, по седым волосам и морщинистому лицу с глазами редкого фиалкового цвета. Молодыми глазами. Да, будь здесь наставница, уж она-то, поди, не только объяснила, чего там Люция напутала с зельем, а глядишь, и совет бы дала дельный (бабка вообще по части советов мастерица была), как на Тороя впечатление произвести.
Колдунка подавила вздох досады, пнула некстати попавшийся под ноги пучок сена, который тут же прилип к подолу. Ну и пусть этот твердолобый волшебник идёт независимым видом, самим фактом своего равнодушия подтверждая провал колдуньи-недоучки. Пусть. Нужна ей его любовь сто лет!
В этот день Ульна проснулась рано, точнее не проснулась, а вовсе не засыпала, так, поворочалась ночью с боку на бок, помяла костлявые бока, да и встала ещё затемно. Чего старое тело неволить? Коли нейдёт сон, нечего и принуждать. А то дел по дому мало? Вон, и опару на хлебы поставить, и печь растопить, и во дворе прибрать, где, почитай, с седмицу не мелось и не чистилось. Оно, конечно, можно и правнуков попросить, как проснутся, со двором-то помочь — даром что ли невестка всё время тревожилась: «Не в тех вы, бабуля, летах, чтобы метёлкой махать». А и как объяснишь ей — молодухе пышнотелой, что нельзя старому человеку без дела сидеть? Эдак совсем соображать перестанешь, а чуть седмица-другая, так и сляжешь вовсе. И потому старуха себя блюла — на жалость и заботу не подкупалась. То-то. Нечего жалеть ветхую, в силе она ещё. Не гляди, что девятый десяток пошёл.
Ульна, охая и держась за поясницу, поднялась со старенькой кровати. Семья ещё спала, в доме безмолвствовал покой. По случаю сказать — нет ничего уютнее предрассветного часа, пока солнце не поднялось из-за кромки леса, небо за окнами свинцово-серое, а в комнатах царят полумрак да звенящая тишина.
Старуха оделась и, переваливаясь на кривых ногах, пошла на кухню. Хорошо! Домочадцы крепко спят, не трещит огонь в печи, даже ветер под окном и тот, будто дремлет — не шелохнёт ни травы, ни веток старой сирени. Хорошо. Эдак, сядешь у окна, попьёшь топлёного молока с золотисто-коричневой пенкой, да пошамкаешь беззубым ртом вчерашнюю пышку. Нешто другие какие радости есть?
Она сидела за большим столом, смотрела в летние сумерки и медленно жевала сдобную булку. Вот только не было в это утро привычного покоя, ой, не было. И то понятно почему. Почитай третьи сутки вся деревня гудела, словно улей пчелиный. А загудишь, пожалуй, когда из Гелинвира никаких вестей. Очень это жителям чудно, поскольку даже на памяти Ульны эдаких странностей не приключалось. И, казалось бы, чего тут до Гелинвира — три десятка вёрст, садись на мула или лошадёнку, да поезжай, узнавай, чего у них там стряслось. А только не больно-то и поедешь, коли не звал никто. Маги тутошние народ строгий, раз уж сказано, что должен обоз приходить в деревню — так тому и быть, а простому люду чего делать в волшебной столице? Правильно, нечего. Этак, начнёшь таскаться без дела — никакой пользы, вред один.
Вот и ждали здесь раз в седмицу посланцев на телегах. А только не приехали в этот раз посланцы. Ни единого человека. Обычно они, чуть второй день седмицы — и тут как тут, ровнёхонько в полдень. А в этот раз не появились ни в полдень, ни к вечеру. Жители озадачились — столько лет порядок заведённый царил, а тут вон что… Но подумали, мало ли чего там у них, маги всё-таки. Сначала только дивились, а уж когда обоз и на завтра и на послезавтра не пришёл — испугались. Ещё бы не испугаться — волшебство волшебством, но и кушать ведь что-то магам нужно. Да и добро заготовленное начало портиться. Вот уж почитай четвёртые сутки пошли, а посланников из Гелинвира нет, как нет.
В деревнях окрест волшебной столицы веками так повелось — каждый околоток своим делом занят. В околотке Ульны жители промышляли тем, что готовили для трапез волшебников молочные изыски — тут тебе и масло мягчайшее, и сливки лучшие в округе, и нежнейший творог, и сыры всех сортов — от козьего до овечьего, а сметана такая жирная, что ножом её на бруски режь да в короба укладывай. Одним словом, самое, что ни на есть молочное царство.
Ну и по соседним околоткам народ тоже не терялся, где овощи растили, где мёдом промышляли, где мясом заведовали, колбасами всевозможными, где винами, а где ягоды, да фрукты заморские в нарочно сделанных диковинных о-ран-же-реях (волшебного, надо полагать свойства, ибо пёрло в этих прозрачных домиках всякое растение, как на дрожжах) выращивали. По совести сказать, о-ран-же-рей-ные, было время, сильно носы задирали перед соседями. Ещё бы! У кого такая диковина есть с названием эдаким учёным? Ясное дело ни у кого. Вот и задавались не в меру. За то их в окрестных деревнях «жирейными» прозвали, не со зла, конечно, а так, чтобы не очень гордились, мол, носы не воротите.
Но не об том сейчас, как говорится, речь. Намедни обоза из Гелинвира ждать устали и встревожились уже нешуточно. Переполошившийся внук Ульны Кайве да ещё четверо деревенских запрягли лошадок, вооружились, кто, чем мог (не столько для дела, сколько ради острастки — разбойников в здешних местах никогда не было, но, мало ли что), да поехали к «жирейным», ихняя деревня, она всех ближе стоит.