Точнёхонько над темечком Тороя реяло, переливаясь болотно-зелёными искрами, бесхитростное приворотное заклятие. И уж вовсе не требовалось особой смекалки, чтобы определить «автора» этого неказистого, свёрнутого калачом, заклинания. Чародей даже губу закусил от досады.
С одной стороны волшебника распирала тихая бессильная злость, с другой какое-то странное благодушное веселье решительно мешало сосредоточиться на клокочущей в груди ярости. Как-никак, а угодить под эдакого рода безобидные (и в то же время действенные) чары магу не доводилось ни разу. Очередная бесхитростная хитрость ведьмы снова застала его врасплох!
Наконец, не в силах более сдерживаться, Торой позволил себе беззлобно хмыкнуть — вот ведь проныра! Всё-таки не упустила, зловредная, своего шанса в Клотильдиной таверне, воспользовалась усталостью спутника. И ведь насколько невинный ход! Никаких ядов, никаких душегубств. Известно же, что приворотная волшба самая крепкая — действует незаметно, но верно, против неё и очень сильный волшебник не устоит.
Конечно, развеять эти чары тоже проще простого, но и не поддаться им невозможно. Если наложены с умом (что к данному случаю определённо не относится). Ох, женщины, женщины… всегда-то вы находите способ напакостить!
Заклятие, а точнее мерцающие сполохи Силы, сплетённые в неуклюжее сердце, по-прежнему переливались над головой. В чём же ошибка колдуньи? Торой прищурился, сосредоточенно всматриваясь в отражение безыскусного приворота. Ага, вон оно что — не хватает какого-то элемента, слабые зелёные сполохи переплетены неплотно, видать, раненая ведьма забыла какую-то травку в питьё бросить.
Да, Люция и впрямь являла собой кладезь всевозможных сюрпризов. Торой усмехнулся. Всё-таки хорошо, что любое волшебство, будь то колдовство ведьмы или чародейство мага, надолго оставляет след, иначе так бы и прошли зловредные козни вредной девчонки незамеченными. И ненаказанными.
— Эйлан, — волшебник по-прежнему смотрел на причудливое отражение, — приведи, пожалуйста, Люцию.
Мальчишка как раз тянул пальцы к зеркалу, чтобы прикоснуться к тусклой, изъеденной чёрными пятнами поверхности. Так и не дотронувшись, он виновато отдёрнул руку, а Торою на мгновение показалось, будто по серебристой глади, там, где к ней тянулся паренёк, пробежала едва видная мелкая рябь.
Когда Эйлан, шмыгнув носом, выбежал из комнаты выполнять просьбу, чародей осторожно коснулся прохладного стекла. Нет. Показалось. Это, в общем-то, не странно, если учесть, как сильно зеркало искажает отражение. Волшебник ещё некоторое время ощупывал мерцающую поверхность, но, так и не обнаружив ничего подозрительного, оставил бесплодные попытки. Он даже посмотрел на зеркало внутренним взглядом — тем самым, каким смотрел на себя (чтобы увидеть заклятие Люции) и на Нирин (чтобы увидеть руну Ан). Ничего. Стало быть, померещилось.
Маг задумался. А ведь он не единожды проверил внучка зеркальщика на способности к волшебству — в конце концов, зачем обыкновенный ребёнок мог понадобиться колдунам? Однако в Эйлане не отыскалось никаких, даже самых незначительных, способностей к магии. Жаль. Это ничуть не приближало к отгадке хотя бы одной из многочисленных загадок. Волшебник задумчиво потёр щетинистый подбородок. Да где же эта ведьма, Сила её побери!
Люция явилась четверть часа спустя. Но уж когда вошла, Торой простил ей долгие сборы. Во-первых, к тому времени чародей уже несколько поостыл, во-вторых, на преобразившуюся колдунку злиться было, скажем так, нелегко. Маг по-прежнему с интересом рассматривал отражение причудливо переливающегося заклятия, а потому не обернулся. Однако кривое зеркало услужливо отразило возникшую за спиной чародея девушку. Нет, раскрасавицей ведьма, конечно, не стала, но всё же заметно похорошела. Настолько заметно, что даже старое тусклое зеркало не могло этого скрыть.
Изменения коснулись не только одежды, но также и невзрачной косы — пышные каштановые пряди теперь свободно рассыпались по плечам и спине Люции, что делало её прямо-таки прехорошенькой. Да и простое платье здешнего кроя шло колдунке гораздо больше флуаронских нарядов. Рукодельница Ланна умело подогнала свой старый девический наряд по фигурке ведьмы при помощи боковых шнуровок. Платье, схваченное в поясе атласным кушаком, мягко струилась до пола — ни тебе шуршащих крахмалом подъюбников, ни пафосных рюшей по подолу, ни тафты. На удивление мило.
Ведьма приосанилась и застыла посреди комнаты. Девушка терпеливо ждала, когда волшебник отвлечётся, наконец, от беззастенчивого любовного созерцания собственной физиономии, чтобы оценить новый наряд спутницы. Однако Торой, дрянь последняя, не повернулся, всё пялился на свою заросшую щетиной рожу. Люция от досады закусила губу и надулась.
— Чего звал-то? — злобно спросила она, вовсе не догадываясь о том, что чародей в эту самую минуту борется с двумя весьма противоречивыми чувствами — желанием удавить свою спутницу и, хм, желанием… оставить её в живых. Причём второе желание явно пересиливало первое.
Маг ещё несколько мгновений помолчал, выдерживая паузу и борясь со странным смятением. За его спиной худенькая насупленная девушка в зелёном платье тонула в призрачных глубинах мутного зеркала. Это было очень красиво. Особенно волшебнику нравились яростно сверкающие на бледном лице глаза. Точь-в-точь того же цвета, что и заклятье над его головой.
С удивлением Торой понял, что совершенно не может — да что там! — просто не в силах злиться. И это его смутило. Смутило главным образом потому, что любую другую прохвостку за подобную выходку с приворотом он бы просто изничтожил. А вот стоящая за спиной насупленная девушка определённо не вызывала желания скандалить. Напротив, трогательные острые плечи, руки, покладисто сложенные на складках юбки, и по-детски надутые губы будили прямо-таки непростительное умиление. Даже нежность. А уж чего-чего, так именно нежности Люция за свою выходку совершенно не заслуживала. Однако вести борьбу с самим собой у Тороя не получалось. Битву с внутренним себялюбием он бесславно проигрывал в пользу… в пользу вполне определённого сердечного влечения к одной вздорной и совершенно непредсказуемой особе.
В последней попытке удержаться на плаву, чародей попытался было вспомнить, как ведьмочка едва не убила его своим Грибом. Но вместо этого память услужливо преподнесла совсем иное — пробуждение в лесной сторожке и плачущую усталую девушку с изуродованными морозом руками. И всё же эти воспоминания не удержали Тороя от мелкой (и, скажем честно, довольно мальчишеской) мести — он равнодушно молчал. Мало того, некоторым усилием воли даже подбавил во взгляд благородной скуки. Подобное безразличие сокрушило юную колдунью. Лицо девушки вытянулось, губы дрогнули, а брови, напротив, приподнялись скорбными уголками.
Лишь налюбовавшись раздосадованной ведьмочкой вдосталь и посчитав паузу (а точнее наказание) достаточной, волшебник, по-прежнему не поворачиваясь, наконец, сказал отражению колдунки:
— Очень милый наряд. И причёска эта тебе идёт.
Люция незамедлительно порозовела от удовольствия, мигом оттаяла и сказала «спасибо», а Эйлан, который верным пажом топтался за её спиной, снова занял облюбованное место на сундуке. Колдунья подошла к Торою и стала позади, любуясь на себя-красивую из-за плеча волшебника — разгладила неровно лежащую складочку на платье, поправила у виска непокорную каштановую прядь и кокетливо повела плечами.
— Скажи-ка, разумница, — вкрадчиво спросил маг, дождавшись, когда она закончит прихорашиваться, — что это у меня над головой такое… затейливое?
Прохвостка, конечно, сделала вид, будто не поняла суть вопроса, но всё-таки вспыхнула от досады: вот ведь стыдище-то — уличил! Захлопала ресницами и виновато посмотрела на мага. В мутном зеркале их взгляды встретились. От Тороя не утаилось то секундное усилие, с которым колдунья взяла себя в руки.
— Над голово-о-ой… — недоумённо протянула она и сразу же предположила с деланным ужасом, — неужели рога? А ведь должны были отвалиться!.