Ещё была жива и моя бабушка, но она сильно болела, почти не вставала с постели. У дяди Ефима была жена Наташа и две дочки: Юля старше меня на три года и Зина – моя одногодка. Ещё в этом доме жила девушка Лена – сестра Ефима и папы. В общей сложности после нашего приезда в доме набралось 10 человек. Хотя дом и большой, но было тесновато. Больная бабушка занимала одну из трёх комнат. Русская печь, сложенная из кирпича, отстояла от стен метра на полтора-два и мы – дети – могли бегать вокруг печи через кухню и жилые комнаты. Всё свободное пространство между печью и стенами вверху занимали полати, где было очень удобно спать. Я иногда играл в комнате бабушки. Дядя Ефим дал мне счёты, которые я катал по полу, а они шумели. Да ещё пытался на них прокатиться. Меня выгоняли из комнаты бабушки, предупреждали, что накажут – когда дома были взрослые. Но я всё равно тайком у бабушки в комнате бывал, правда, уже не шумел. Иногда она меня звала сама: что-то мне советовала, чему-то учила – может, чувствовала, что я один из продолжателей их рода.
Была уже весна – можно счёты катать в сенях. Уж там шуметь можно было сколько угодно. Сени были большие, примерно половина площади жилой части. Летом в этих сенях, за красиво оформленной ширмой, обычно спали дядя Ефим с женой.
Наступило лето 1938 года. Стало жить интереснее. В основном дневное время я проводил во дворе. Огромная лужайка с зелёною травой. Солидные двухстворчатые ворота с деревянным козырьком с двух сторон. Вдали у забора колодец с «журавлём». Вдоль забора – два почти новых двухэтажных амбара, у которых имелись ещё и чердаки. Верхний этаж предназначен был для хранения одежды и иногда использовался как летняя спальня для желающих. На этом этаже имелось две комнаты с парой топчанов в каждой. А на первом этаже хранили зерно и муку разных сортов. И всё это отделялось друг от друга сусеками. Были во дворе ещё конюшня (пустующая, коней-то забрали при коллективизации, в колхоз) и скотный двор, в котором проживали одна корова (больше не полагалось!), несколько овец, стадо гусей и с десяток кур с петухом.
Со всей этой живностью мне предстояло познакомиться и подружиться. Правда, в это время кроме кур все остальные были на пастбище. Первыми с пастбища вернулись гуси с гусятами, которые были так красивы и милы, что я не удержался и собирался поймать одного из них. Наклонился… Но не успел я своё намерение выполнить, как гусак, шипя, опустив голову и вытянув шею, ринулся ко мне со всех лап, защищая своих деток. Я не успел опомниться, как он жестоко меня атаковал. Ткнул меня клювом и ещё ущипнул за ногу. Мне было очень больно и пришлось ретироваться в сени от повторных атак.
А корова на меня вообще не обращала внимания. Она была рыжая, комолая (безрогая), но проказница и лакомка. Однажды во двор на солнышко выставили на двух противнях сушить малину, а убрать вовремя не успели. Так она всю эту малину слопала. Выходит, не только медведи малину любят, но и коровы.
Ещё во дворе был заброшенный погреб, я пытался в него заглянуть и однажды увидел там крупных жаб – они мне показались чудовищами. А вообще я любил лежать на травке и наблюдать за небом – как по нему движутся облака, слушать стрекот кузнечиков, смотреть, как они красиво и далеко прыгают, как по траве ползают божьи коровки, а если их положишь на ладошку – они расправляют крылышки и улетают. Любил я лазать по чердакам дома и амбаров. Там можно было найти много интересного. Амбары не запирались, и на верхние этажи для меня всегда был открыт путь.
Однажды я забрался на сеновал, и там в темноте увидел два светящихся круглых огонька. Вначале было жутковато, но любопытство пересилило, и я осторожно приблизился к ним. Оказались они глазами хищной птицы. Сова сидела под крышей на стропилах и при моём приближении даже не попыталась улететь или убежать, лишь только следила огромными глазами за моими действиями. Руками я трогать её не рискнул, так как видел размеры совы и её хищный большой клюв. Нашарил небольшую палочку, коснулся ею птицы. Она тут же перелетела на другое место сеновала и явно не собиралась покидать его. Вероятно, тут было её гнездо, решил я. На сеновале давно никто не бывал. А там много перепревшего сена, в нём явно водились мыши – любимая пища сов и других хищных птиц. Оставил я эту птицу в покое. Иногда заглядывал на чердак, птицу видел, но не всегда. Видимо, она пряталась или улетала.
Дядя Ефим был в колхозе председателем. В огороде рядом с домом у него имелась пасека, ульев около десятка. Нам иногда давали попробовать медку. Дядя Ефим был светловолос, ироничен, любил пошутить.
Отец поступил на работу в Красногорскую МТС (машинно-тракторную станцию) бригадиром тракторной бригады. В летнее время – сезон полевых работ – бригада ездила из колхоза в колхоз, помогая во вспашке земли и молотьбе. Но тракторами делалась лишь примерно пятая часть работ. Тракторов было мало и основная тягловая сила была конной.
Первое лето пролетело, кузнечики отпрыгались, примолкли. Мне уже исполнилось 6 лет, а сестрёнке Венере скоро два. Наступили холода, и нерабочий, мелкий люд вроде нас, попрятался по домам. А тут приехал в гости младший брат отца, дядя Ваня. Он был красивым интеллигентным брюнетом. Работал в Балезинском районе агрономом, возможно, главным. Так что собрались три брата. Организовали праздничный стол. Дядя Ваня привёз патефон – чудо даже для того времени. Завели его и полилась музыка, запели какие-то невидимые человечки не очень натуральными голосами. Впоследствии я искал, где тот человечек, который поёт. Под диском для пластинок свободное пространство, в которое я не только пытался посмотреть, но и лез пощупать рукой… Но это было потом, а пока застолье продолжалось.
Мужчины были навеселе, и скоро я оказался в центре их внимания. Вдруг дядя Ваня (ему в то время было 23 года) назвал меня Виктором, на что я обиделся, полез на него с кулачками и стал колотить куда попало. Он тут же исправился:
– Нет, не Виктор! Виталик, Виталик!
Я успокоился и отошёл от него. Напротив нашего дома жил Виктор, мужчина в годах, бородатый, и он мне почему-то не нравился.
Но тут дядя Ваня снова:
– Виик-тооор! – более растягивая слово. Я опять налетел на него, а он снова:
– Виталик, Виталик!
Так продолжалась эта игра, пока нам не наскучила. Дядя Ефим тоже решил посмеяться, перешагивая через меня и приговаривая:
– Больше не вырастешь!
Я обижался:
– Вырасту всё равно, вот увидишь!
А папа сидел и улыбался: у братьев сыновей ещё не было. Сели снова за стол пить чай. А сахар в те годы продавался «головками» – шарами размером с кулак. Для его раздробления использовались специальные щипцы. Нам, малышам, тоже доставалось по кусочку.
В будние дни мы питались двумя семьями за одним столом. Одна большая плошка (деревянная или глиняная чаша), из неё мы все и ели. До плошки, стоявшей в центре стола, доставать было трудно. Детям на лавках так вовсе приходилось стоять на коленях.
В доме находились две прялки, на которых пряли нити из шерсти или льна. Занимались этим моя мама и тётя Наташа, жена дяди Ефима, используя любую свободную минуту. Чаще всего им это удавалось в зимнее время года, поскольку летом основная работа была в колхозе, независимо от наличия маленьких детей. Ещё дома был ткацкий станок, довольно громоздкий – занимал не меньше трёх квадратных метров жилой площади. На нём также работали моя мама и тётя Наташа в зимнее время года. Летом этот станок вообще разбирали и выносили в сени.
Ткали льняные и шерстяные ткани. Лён выращивали в собственных огородах и даже выдавали понемногу на трудодни. Шерсть для шерстяных тканей использовалась исключительно от своих овец, которых стригли раза два в год. Это происходило так. Овца со связанными ногами лежала на боку, а меня мама заставляла её держать, чтобы не брыкалась. А ножницы большие, длинные, работали споро в маминых руках. Иногда овца всё-таки дёргалась, и тогда кусочек кожи вместе с шерстью вырезался. Мне было жалко овцу до слёз: