— Кто, коллега, шил вам мундир?
— Жуковский,— называл Бурденко одного из самых модных тогда в Томске портных, уверенный, что такой ответ одинаково удовлетворит и тех, кто спрашивает всерьез, и особенно тех, кто пытается насмехаться.
Теперь, казалось, у Бурденко было все или почти все, чтобы не чувствовать себя белой вороной среди студентов. Главное теперь было в том, чтобы соблюдать как бы равновесие между делами, связанными с необходимым заработком, и учением. Конечно, лучше всего было бы поискать работу тут же, при университете.
— ...Вы, коллега, кажется, на первом курсе? На медицинском? Я вас здесь уже в третий раз встречаю. Вы как будто основательно интересуетесь анатомией?
— А что?
— Ничего, но я подумал, что вас может заинтересовать одна работа. Правда, она, может быть, покажется вам несколько необычной...
— Чем необычнее работа, тем, наверное, интереснее,— сказал Бурденко, по своему обыкновению пристально вглядываясь в небольшого роста, немолодого мужчину в кожаном фартуке.
— Я работаю тут,— объяснил мужчина, обведя рукой выставку муляжей, которые только что рассматривал Бурденко и что-то такое зарисовывал в блокнот цветными карандашами.— Я сделал некоторые из этих экспонатов. С натуры. Вот это сердце мы сделали вдвоем...
Бурденко казалось, что он уже догадался, какую работу ему хочет предложить этот неожиданный доброжелатель. Но Бурденко, к сожалению, не художник. Хотя мечтал когда-то стать художником.
— Нет, это все ерунда,— все эти муляжи-картонажи,— махнул рукой мужчина.— Я тоже не художник. Так только, увлекаюсь. А если действительно идти по стопам Николая Ивановича и стремиться стать настоящим доктором, то надо работать, как он, в секционной...
Бурденко все еще не мог понять, при чем тут Николай Иванович, какой Николай Иванович и что такое секционная.
А этот случайный и, должно быть, словоохотливый собеседник уже доказывал ему, почему даже вот так красочно и как будто неплохо исполненный муляж сердца все-таки не дает полного представления о настоящем сердце; такою представления, какое должно быть у врача.
— Николай Иванович, извините за выражение, не стеснялся рыться в любом дерьме, если этого требовала наука. Николай Иванович согласен был залезть в самую внутренность...
«Какой Николай Иванович? — уже готов был спросить Бурденко, но не решался, чтобы не обнаружить своего невежества. Должно быть, это какое-то важное здесь лицо — Николай Иванович, которого все знают и, наверно, стыдно его не знать.
— А среди нынешних студентов-медиков лично я встречаю немало, извиняюсь, чистоплюев. Они хотят как бы бочком-бочком пройти в науку. И, стало быть, образование получить и к самой сути не прикоснуться. А разве это нам завещал великий Пирогов?!
«Ага, понятно. Это он, должно быть, Пирогова запросто называет Николаем Ивановичем. Понятно, понятно».
— А вас я заприметил еще на той неделе. Вижу, вы как будто всерьез интересуетесь анатомией. Даже что-то зарисовываете. Навел, извиняюсь, справки о вас у ассистента. Он говорит: «Это студент-медик первого курса Бурденко. Должно быть, очень нуждается. Уже, говорит, подал заявление об освобождении от платы за обучение. Пробивается уроками и так далее». Ну, думаю, с ним поговорю, то есть с вами...
— О чем? — Бурденко нахмурился. Ему не понравилось, что какой-то ассистент уже сосчитал его средства и дает о нем такие сведения. Не очень это приятно, если все будут думать, что он нуждается. Не больше всех он нуждается. Бурденко не только нахмурился, но сердито побагровел: — О чем вы хотите со мной поговорить, я никак не понимаю. И мне уже скучно...
— Ну, чего же тут непонятного? Вы сравните этот муляж вот хотя бы с этим препаратом,— показал назойливый собеседник на большую банку с заспиртованным человеческим сердцем.— Здесь вы можете видеть...
— А я при чем?
— Вот я и предлагаю вам работу в секционной...
Бурденко почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Человек этот в кожаном фартуке предлагал ему работу, коротко говоря, в мертвецкой, в том казавшемся Бурденко мрачном здании, на которое он без особой охоты поглядывал днем, когда шел в университет, и которое далеко обходил вечером, когда возвращался в общежитие. Уже само здание, даже стены его и узкие окна внушали молодому человеку что-то близкое к ужасу.
— Если вы всерьез интересуетесь анатомией и к тому же, как я понял, нуждаетесь...
— До этого нет никому никакого дела, нуждаюсь я или не нуждаюсь. Я ведь вас не спрашиваю, не нуждаетесь ли вы!
Бурденко был очень доволен, что именно так, с таким достоинством, ответил этому смешному доброжелателю. Не объяснять же всякому, что он не то что боится, но испытывает органическое отвращение, не может даже думать об этом мрачном здании анатомички, секционной, мертвецкой или еще как оно там называется?
И все-таки разговор этот на выставке снова встревожил молодого человека.
У САМОЙ ТАЙГИ
Впрочем, в двадцать лет много всяких тревог посещает чувствительного человека, но все они скоротечны.
Бурденко быстро обжился в Томске.
Он полюбил даже само здание собственно университета — белокаменный, многооконный массив, увенчанный по фасаду огромным железным крестом и окруженный густым, пахучим бором из вековых лиственниц, елей и сосен, которые, естественно, переходили по ту сторону Томи в дремучий лес, в знаменитую на весь мир сибирскую тайгу. И кроме тайги и тундры, кроме навечно и намертво обледеневших пространств, за этим зданием, как и за этим городом, не было ничего. Город Томск и Томский университет стояли в истинном смысле как форпосты цивилизации у кромки тайги, у края первозданной земли, еще никем по-настоящему не исхоженной, не изученной, зловеще безмолвствующей.
Здание такое могло стоять и где-нибудь в Петербурге или Москве. Ему могло быть лет сто или двести. И где-нибудь в Петербурге среди подобных себе по архитектуре и по смыслу своего существования оно, быть может, не сильно и выделялось бы. А здесь, в этом деревянном, по-деревенски разбросанном городе, опять же, скажем, у великого хвойного океана, это здание казалось неожиданным и удивительным. И ему еще не было и десяти лет, этому зданию.
Не только церкви и памятники, не только ночлежные и сиропитательные дома, но и университеты в старой России в большинстве создавались не без всенародного участия и прямой всенародной помощи.
Все время Бурденко слышал здесь чуть ли не легенды о размахе благотворительности, с каким разные люди из разных краев необъятной российской державы старались помочь этому новому университету, заложенному где-то в Сибири. И богатые, и не очень богатые, и совсем небогатые словно состязались в помощи первому крупному учебному центру на далекой окраине страны, слали в его адрес деньги и ценности, уникальные коллекции и механизмы, хотя никто не просил об этом, не объявлял сбора подарков и пожертвований. Но, например, охотник, занимавшийся ловлей, начучеливанием и продажей диких сибирских зверей, когда к нему обратились с предложением изготовить экспонаты для университетского зоологического кабинета, отказался взять по тем временам очень крупные деньги, говоря, что это грех — на таком деле наживаться.
Наследник колоссального состояния, прогулявший за десятилетия почти все дотла, в предвидении голодной старости решил было продать многотысячную библиотеку, собранную его предками чуть ли не на протяжении столетия. Он просил за нее миллион. Богатые коллекционеры давали ему восемьсот, потом девятьсот тысяч. Он стоял неумолимо на своем. Ему наконец предложили девятьсот пятьдесят. Он сердился и кричал, что это же не на конском базаре, чтобы торговаться,— или миллион, или не о чем разговаривать.
И вот в этот момент к потомственному богачу вошел один из библиотекарей Томского университета, разъезжавший по Центральной России в поисках цепных книг. Он не в состоянии был предложить не только миллион, но даже и десять тысяч. Однако ему все-таки хотелось осмотреть это великолепное собрание инкунабул. После осмотра он спросил владельца, не согласится ли тот уступить хотя бы два десятка отобранных книг и назначить подходящую цену.