— Что у вас, Павел Борисович?
— Да вот, понимаете, как сговорились. — Он бросил карандаш на стол, откинулся на спинку стула, невидящими глазами уставился в стену.
— Знаете что, — предложила Люба, — в запас я смогу сдать статью директора школы. Вот мучаюсь сейчас над ней. А в номер… Что там нужно?
— О пионерских лагерях требуют, хотя бы хронику. Я вас очень прошу — сделайте.
— Но если я займусь информацией, Павел Борисович, тогда, понимаете ли, статьи не сделаю. Она вообще у меня как-то тяжело пишется.
— Ну-ка…
— Вы не разберете тут. Я вам прочитаю.
Он выслушал, сказал:
— Суховата она, на отчет похожа. Постарайтесь раскрыть суть дела да пишите проще, своими словами. К чему вот это, — и он стал перечитывать абзацы, указывая на тяжелые, канцелярские обороты, штампы. — Позвоните в школу, потолкуйте еще раз с директором, схватите два-три ярких факта.
Объяснив ей все, он проверил, есть ли в кармане у него блокнот и карандаш, сунул папку с рукописями в стол и вышел.
Чтобы сэкономить время, Грибанов нанял такси и помчался на южную окраину города, в поселок мясокомбината. Он радовался, что Бондарева оказалась хорошей помощницей, что на нее можно положиться. Вот сейчас он едет в клуб, возможно, пробудет целый день, но там, в редакции, — Люба! И материал в номер сдаст, и сделает все, что от нее потребуют. Да, славная девушка…
О Любе многие так думали, не один Павел.
Она в этом городе родилась и выросла. В годы Великой Отечественной войны Люба — молодой преподаватель литературы — пришла в редакцию. Была в отделе информации, а теперь — в отделе культуры и быта.
С приходом Павла ей работалось интересней. Грибанов мог так повернуть старую «исписанную» тему, что под пером она становилась волнующей, злободневной.
И у Любы загорались глаза. Сунув под мышку свою сумочку, набитую блокнотами, карандашами, заводскими пропусками, она выбегала из редакции и бодро отстукивала каблучками, мысленно находясь уже там, где обязательно получит нужный материал.
…Сидя в машине, Павел подумал еще о том, что пора ему наконец-то приступать к статье, тему которой подсказал старик у церкви декабристов. Он решил даже написать о приходе в Забайкалье первых русских, о их роли в развитии хозяйства, культуры этого огромного края.
Сегодня об этом напомнил еще телефонный разговор. Позвонил лектор из культотдела и сообщил интересную новость: ездил с лекцией по селам и нашел новые материалы о пребывании Чернышевского в Забайкалье. Думал представить их в музей, а в газету дать хронику, но Павел посоветовал ему сначала написать обстоятельную статью в газету, а потом в музей.
За поворотом показались корпуса мясокомбината.
Аня Грибанова сегодня впервые готовила большое, ответственное выступление для передачи «Передовики пятилетки у микрофона».
Вот уже все написала, перечитала, все как будто правильно, но что-то боязно идти к редактору. «Может, прочитать по телефону Павлу? Впрочем, не стоит его отрывать от работы…»
А материал этот сделать было нелегко!
…На паровозоремонтном заводе мастер подвел ее к старому токарю:
— Вот наш передовик, Егор Лукич Кубасов, побеседуйте, пока не ушел. Время-то уж четыре, конец смены.
Кубасов — высокий, удивительно широкоплечий и на первый взгляд угрюмый человек — продолжал возиться у станка, не замечая Ани, будто ее там не было вовсе. Он побренчал резцами и ключами, укладывая их в железный шкаф, убрал посиневшую стружку, долго мягкой тряпкой чистил станину, потом взял из шкафа жестяную масленку с длинным рожком и стал тонкой струйкой масла выводить на станине змейки, петли и восьмерки.
Закончив свои дела, Егор Лукич повернулся к Ане и, тщательно вытирая руки ветошью, сказал:
— Теперь порядок, можно и поговорить.
Она обрадовалась, стала задавать вопросы.
— Вы из газеты? — перебил ее Лукич. — Ах, радио.
— Мы оформим материал, а потом выступите перед микрофоном, — уточнила Аня.
— Буду говорить по писаному?
— Да. У нас так полагается.
— Гм. С чего же начать? Ну, пиши. — Егор Лукич положил ветошь на шкаф, достал из грудного кармана маленькую трубку с серым роговым мундштуком, постучал ею о ладонь, продул и, посматривая на свою трубку, начал:
— Пятилетку обязался выполнить досрочно. Тут у нас собрание было. Все об этом говорили. Я тоже высказался. Не отставать же. Ну, а теперь стараемся, чтобы обязательства выполнить. Народ у нас напористый. Так что не осрамимся. Ну, что еще? Задание прошлого месяца я выполнил на сто восемьдесят процентов. В этом месяце, думаю, дам и более. Ну, а остальное, дочка, сама допишешь. Вы ведь мастера…
Грибанов в это время хлопотал о новой теме. Сначала поговорил с Армянцевым, тот дал несколько советов. От него пошел к Крутикову, заведующему отделом пропаганды редакции. Тот водил носом по строчкам журнала «Большевик», шевеля губами. Из-за сильной близорукости Крутиков вначале не узнал Грибанова, а потом улыбнулся, заговорил:
— А, москвич, привет!
— Не москвич, уралец.
— Я по путевке сужу.
— По путевке… У меня вопрос к вам, Захар Филиппович. Говорят, вы музеем занимались?
— Да, в конце прошлого года. В общем, в комиссии был.
— В какой?
— От Ленинского райкома партии. Знакомились с новой экспозицией музея. Собственно, не новой, там… после ремонта, в общем.
— Ну и что?
— Отметили недостатки, зафиксировали их, как водится. Этот вопрос хотели обсудить на бюро райкома, а директор музея — в обком. Щавелев забрал все материалы и заявил, что, мол, музей — областной, мы сами им займемся. Вот и все. А вам, собственно, зачем это?
— Хочу написать статью.
— О, писать там есть о чем. Только надо поговорить с редактором. Напишешь, а он потом… Словом, посоветуйся.
Грибанов так и сделал.
Ряшков внимательно слушал Павла, даже изредка головой покачивал, но в глаза ему не смотрел.
— Да, тема интересная, большая. Но когда вы будете ею заниматься? Ведь на это нужно уйму времени. — Редактор выпрямился в кресле, полез в стол за папиросой.
— Это можно делать исподволь, — ответил Павел.
— Да, разумеется, постепенно, на досуге.
— Ну, а газете этот материал нужен, стоит работать?
— Видите ли, Павел Борисович, его надо еще написать. Кота в мешке не покупают. — Ряшков рассмеялся, — Если влезете в историю Забайкалья, не выпутаетесь. Там ведь века, века. Я историк, знаю.
— Но мне не нужна вся история.
— И все-таки потребуются недели, месяцы. А мне, вернее, газете, нужен сейчас материал о сегодняшнем дне. Вот хотя бы о передовом сельпо. — Редактор подал Грибанову бумагу: — Ознакомьтесь. Это решение обкома и облисполкома о соревновании в торговле. Завтра выезжайте.
…И работа над трудной, но полюбившейся темой опять отодвигалась.
Редактор отдела прочитал материал Ани и… не обрадовался. Она сразу заметила по глазам. Он сказал, что в выступлении токаря нет главного: опыта работы. Надо опять ехать.
И Аня снова едет…
Егор Лукич, увидев ее в цехе, удивился:
— Ко мне?
— Да, — заливаясь румянцем, ответила Аня. — Понимаете, кое-что надо добавить. Вы бы смогли сейчас уделить мне несколько минут?
— Ах, дочка, время-то… Ну, раз нужно, что поделаешь. — По-отцовски положив ей на плечо руку, он заглянул в ее раскрытый блокнот и добавил: — Ну что там нужно?
Аня задала ему несколько вопросов.
Егор Лукич рассказывал так, будто перед ним стояла ученица. Посмотрит на Аню, если не успела записать, подождет, когда кончит, и снова говорит.
Она писала прямо на руке; буквы плясали, строчки уползали то вниз, то вверх, и руки уже так устали, что хотелось вот сейчас все бросить. Но нельзя, надо еще спрашивать и еще писать.
— Мне говорили, что вы свой станок изменили.
— Да, переделал малость. — Егор Лукич раскурил свою трубочку, затянулся. — Раньше шпиндель медленно крутился, а на нем — патрон. Вот этот. — Он хлопнул по патрону ладонью. — Заложишь, бывало, деталь, пустишь станок, он тихонько работает, а ты покуриваешь, лясы точишь. Станок-то, наверное, мне ровесник, вот и не спешил. Я решил его омолодить. Поставил другие шестеренки, тогда патрон стал крутиться, что пропеллер самолета. А при нынешних резцах, знаете!