«Да, десять классов — слишком мало, чтоб вести отдел, в котором и быт, и культура, и искусство», — заключил секретарь, садясь за свой стол.
Голубенко бросил на стол несколько папок с различными отчетами, докладами, письмами рабкоров, свалил в корзину целый ворох черновиков. Постоял в глубоком раздумье, потом, ни на кого не глядя, закурил. Руки его дрожали, это особенно заметно было, когда он доставал из пачки папиросу.
Павел хорошо понимал состояние Голубенко, но…
Голубенко вышел из-за стола, сказал сухо:
— Вот дела, знакомьтесь.
Бросил на стол два ключа от ящиков и вышел.
Грибанов испытующе посмотрел на соседей: справа сидела сотрудница его отдела — Люба Бондарева, прямо — заведующий отделом информации Владимир Романович Курбатов.
Владимир Романович улыбнулся Николаю вслед и бросил шутя:
— Уплыл, море зеленое…
— Володя, как не стыдно! — возмутилась Люба.
— Ну что тут особенного? Это же его поговорка. Перевели человека и все, не плакать же теперь.
— Да ну тебя…
Замолчали, склонили головы над рукописями и снова стали скрипеть перьями.
Вечером, когда Павел уже собирался домой, в комнату зашел Голубенко. Он был в вельветовой куртке с молнией на вороте и карманах, в брюках моряка. Высокий, подтянутый. Нос у него орлиный, на голове — шапка кудрей.
— Извините, вспылил я, ушел. — Подставил стул поближе к столу, сел. — Ну как, разобрались? Я, признаться, последнее время переписку запустил.
— Да, письма есть довольно старые.
— С бородой.
— А разве отдел писем не беспокоит?
— Не-ет. Запишут и все.
— Теперь сам будешь начальником всех писем, наведешь порядок, — съехидничал Курбатов.
— И наведу. А ты все язвишь?
— Нет, шучу.
Да, это было так. Владимир Романович не скупился на смех и шутку. Он жил и работал как-то легко, весело, с юношеским задором. И потому его в редакции все звали просто Володя, хотя у этого Володи блестела уже солидная лысина и в школе учились два сына.
Вот и сейчас Володя пошутил, а Николай не принял шутки, стал сыпать упреки. Вгорячах обвинил Курбатова даже в том, что тот всегда радуется чужим неприятностям.
Грибанов смотрел на них и молчал. Он не знал еще ни того, ни другого и не мог определить, кто прав, а кто виноват.
Вскоре Володя попрощался и ушел: рабочий день уже кончился.
Грибанову хотелось поговорить с Николаем, но у того из-за Володи испортилось настроение. Он сидел и с жадностью тянул папиросу.
Наступило неловкое молчание. Выручили шахматы — доска торчала из-под пачки газет на тумбочке.
— В шахматы играете?
— С удовольствием, — оживился Голубенко.
— Давайте, Николай… как вас по батюшке? Забыл.
— Петрович.
— Первый ход ваш.
Николай уселся поудобней и двинул королевскую пешку. Павел ответил таким же ходом.
Широко распахнув двери, в кабинет вошел Ряшков.
— А, бывший и настоящий! Сражаетесь?
— Да, бывший, — ответил Голубенко, не глядя на редактора, и снял слона.
— Я бью так, — улыбнулся Павел.
— Ох, ты, море зеленое…
— Кругом тебе не везет, — усмехнулся редактор.
— Ничего. В народе говорят: «После плохого всегда бывает хорошее». Будем надеяться.
Игра продолжалась.
Ряшков молчал. Он стоял у стола, широко расставив ноги, курил. Его большая под машинку стриженная голова плотно сидела на толстой шее. Глаза серые, маленькие, мечущиеся. Он с жадностью затягивался и залпом выдыхал дым, широко раскрывая рот.
Из коридора крикнули:
— Иван Степанович, к телефону.
— Посмотрим, как тебе повезет… — бросил ему вдогонку Голубенко. — Вы что-то мне тут… мат вроде. Ловко. Еще одну?
— Давайте.
Не успели начать новую партию, как пришла Аня.
— К вам можно?
— О-о! Аннушка!.. Знакомьтесь, моя жена, — обратился к Николаю Грибанов.
Голубенко смутился. Встал и как-то неловко пожал Ане руку.
— Помешала? Пора уже домой.
— Да вот мы с Николаем…
— Нет, нет, — перебил его Голубенко, — поздно уж. Завтра… И заторопился.
В первом этаже гостиницы — гастроном. Ане вдруг захотелось белой булки и сыра. Но ни того, ни другого уже не было: разобрали. Ведь только недавно были отменены карточки, и когда в магазине появлялись ходовые продукты, то у прилавков вытягивались петлеобразные очереди… и тут же все разбирали.
Павел хмурым вышел из магазина, молча поднимался на свой этаж, поддерживая Аню за локоть. Он шел и опять думал о войне, о гитлеровцах. Как тяжело они поранили страну! Сколько же лет потребуется для того, чтобы восстановить наше хозяйство? И тогда опять можно будет зайти в магазин, купить пышную, подрумяненную булку, сливочного масла, сыру с большими слезками, колбасы или сосисок, таких мягких, аппетитных…
Аня тоже шла молча.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
КОГДА ВСЕ СПЯТ…
Первое дежурство!..
«Как бы не пропустить ошибку. Завтра приду в редакцию, на столе — свежая газета. Вот она! Каждая ее строчка мне знакома», — с волнением думал Павел.
Рабочий день кончился, но в комнате были еще Люба и Володя. Их задержал Армянцев. Он вышел на середину комнаты и с напускной серьезностью доложил, что от Шмагина прибыла телеграмма, всем братьям по перу с длинного пути он шлет сердечный привет.
— О, наконец-то! — воскликнула Люба. — Когда же он прибывает?
— Завтра утром.
— Это зав. промышленным отделом? — поинтересовался Павел.
— Да, и к тому же наш партийный бог, — пошутил Армянцев.
— Надо будет его встретить, — сказала Люба. — Но если он не везет нам яблок, тогда…
И, не успев придумать, что тогда, — засмеялась.
Грибанов сел за полосу. Это была вторая страница завтрашней газеты.
Заведующие отделами дежурили по очереди, они вместе с редактором вычитывали полосы, готовили их к печати. А с двенадцати часов ночи приходил новый дежурный — «свежая голова», кто-то из литературных сотрудников. Он, как контролер отдела технического контроля, с ротации выпускал газету в свет.
Выходит первая полоса из машины, литсотрудник берет оттиск, бросает на него свежий взгляд: хорошо ли получились заголовки, правильно ли поставлено клише, ведь случалось же, что спортсмен в газете бежал вверх ногами…
Потом сотрудник перечитывает все материалы газеты. Обнаружена смысловая ошибка — переливай весь стереотип, металлическую копию газеты, все начинай сначала; если ошибка грамматическая — сверли стереотип, впаивай другую букву; нет ошибок — пускай машину! Загудит ротация, и пахнущие краской газеты потекут сплошным потоком, налезая одна на другую.
Но прежде всего вот это: вычитывание полос, самое сложное и ответственное.
Грибанов читал напряженно-внимательно, вдумывался в каждую фразу. Удачное слово он быстро пробегал глазами, другое — подправлял, третье — зачеркивал, выводил от него на чистое поле полосы «вожжу» — линию, и там писал новое, более точное.
Но это слово надо найти, а потом еще раз взвесить: на месте ли оно, может быть, его следует заменить другим?
А сколько слов в большой газете!.. Но и медлить нельзя: утром газета должна быть в руках читателя. Сейчас он спокойно спит и не знает, отчего всю ночь в редакции горит свет. Читатель и не задумывается над тем, успеют там, в редакции, или не успеют, трудно или легко делать газету. Он отдыхает! А утром, идя на работу, он завернет к киоску — ему дай газету. Недаром журналисты друг другу частенько говорят: «Не спеши, но поторапливайся!»
И Павел поторапливался. На некоторых строчках его перо потрескивало и брызгало.
— Ну, что у вас? Долговато читаете, — слегка улыбаясь, проронил редактор. — У нас ведь график…
— Есть замечания, — ответил Грибанов. — Вот, например, в первой колонке, третий абзац, смотрите: «Кадры, товарищи, дело нелегкое, сами понимаете». Видимо, нужно сказать: «Подбор и воспитание кадров — дело нелегкое!»