— У меня такое чувство, будто я попала в какой-то вымышленный, нереальный мир, сотканный из света. Может быть, это из-за вашего теплого напитка…
— Саке.
— Да, может, это саке виновато. Я как бы плыву в легком тумане, несомая белыми ветрами…
— Да это же совершенно в японском стиле! — восторженно воскликнул Хироси. — «Несомая белыми ветрами…» Вот вы и приобщились!
— Неужели? Скажите что-нибудь по-японски.
Хироси Окура пристально взглянул на нее сквозь толстые стекла круглых очков. Задумался, потом продекламировал что-то благозвучное, но абсолютно непонятное.
— И что же это значит?
Японец отвел взгляд от Хильды и тихо заговорил, не отрывая близоруких глаз от чашечки саке, словно на дне ее было что-то написано:
— Твоя рука меня ласкала, как белый ветерок… Но только в грезах, что упорхнули, как белый ветерок… Одиноко среди ветвей льет слезы белый ветерок…
— Очень красиво. Кто же автор?
Хироси застенчиво улыбнулся:
— Это я сейчас сымпровизировал.
— Говорят, что врачи часто становятся поэтами.
— Грустными поэтами. Но и поэты часто способны исцелять… страждущие души…
— По-моему, вы чересчур скромны. Словно сельский учитель. Расскажите немного о себе.
Доктор Окура пожал плечами:
— Сельский учитель?… Что ж, это уважаемые люди. Я — ветерок с дальнего моря. Японец, учился в Америке, практикую в Париже. Вроде бесплодного дерева, пересаженного на чужую почву… Родители живут на Окинаве. Отец тоже врач и тоже учился во Франции. Собираюсь работать у него в клинике… Он замечательный человек, профессор Сантоку Окура. Это по его настоянию я приехал на специализацию во Францию, поскольку отец твердо верит в Вольтера и Огюста Ренуара, а не в военные доктрины. А теперь ваша очередь. Я даже не знаю, как вас по-настоящему зовут.
— Браун. Хильда Браун. Я из Германии…
— Собираетесь осесть в Париже? Или вернетесь на родину?
Ни то, ни другое. Дорога назад закрыта, а Париж…
Значит, вы в пути… И куда же?
В никуда…
Японец не сводил с нее глаз, ожидая продолжения. Но она упорно молчала. Наконец он сказал:
— Значит, вы — пассажирка в никуда. Пожалуй, мы все туда направляемся. И что потом?
— Это все. Остальное — детали пейзажа.
Он поднял маленькую фарфоровую чашечку саке:
— Кампай, Хильда-сан. За ваше здоровье!
— Кампай, Хироси-сан. И за ваше!
Сколь бы непрактичным и отрешенным от реального мира ни был Теодор Вайсберг, он все же понимал, в какую гигантскую, почти непреодолимую ловушку угодили немецкие евреи, жившие в новых границах Третьего рейха. Мир решил во что бы то ни стало разрешить накопившиеся проблемы военными средствами, и чем более неотвратимой была грядущая катастрофа, тем труднее было получить визу даже на временное пребывание в других странах. Многие евреи — преимущественно, представители научной, артистической или политической элиты — вовремя уловили и правильно истолковали первые признаки надвигавшейся трагедии. И покинули Германию до того, как под носом у остальных захлопнулись двери иностранных консульств, как западных, так и советского. Однако неизмеримо больше было тех, кто, вопреки очевидному варварству нацистов, наивно верил, что те долго у власти не продержатся. А потом разразилось безумие Хрустальной ночи…
Еще сложнее обстояло дело с малыми мира сего — а они составляли огромное большинство: с теми обыкновенными людьми, у которых не было ни средств, ни родственников за границей, готовых приютить их на первое время, ни храбрости, нужной для того, чтобы решиться на роковой шаг, бросить все и порвать с привычным существованием. Они малодушно надеялись, что кривая куда-нибудь да вывезет, и утешались хрупкой надеждой на то, что раз речь идет о такой массе людей, выход из положения все же будет найден.
И выход действительно был найден, но далеко не такой, как они надеялись. Нацисты не только нашли выход, но и дали ему громкое название — «окончательное решение еврейского вопроса». Речь пока что не шла о физическом уничтожении евреев Европы (решение об этом было принято в Ванзее четырьмя годами позже), так что Холокост, газовые камеры и крематории все еще были в светлом будущем. Пока же гестапо даже поощряло выселение, на что жаловались международные еврейские организации: в результате ничем не ограниченной эмиграции их фонды помощи беженцам быстро таяли. Стало известно, что в ходе неофициальных контактов нацисты пытались убедить правительство Франции предоставить свою колонию — остров Мадагаскар, как место для поселения немецких евреев. И Франция, и другие западные державы были категорически против этой идеи: им было хорошо известно, какое существование влачило созданное Сталиным на Дальнем Востоке искусственное еврейское квази-государство со столицей в Биробиджане. Расположенная на заболоченных территориях Приамурья, Автономная Еврейская область рано или поздно должна была превратиться в крупнейший в мире концентрационный лагерь для евреев.
Не только Запад противился изгнанию немецких евреев. После того, как попытки воздействовать на нацистские круги в самой Германии провалилась, влиятельные евреи-финансисты Шанхая — выходцы из Багдада сэр Элли Кадури и Виктор Хаим — нажали на японские власти, требуя ограничить, а в обозримом будущем и вообще прекратить наплыв в Китай, Маньчжурию и Корею евреев из Европы. Они настойчиво убеждали японцев, что не будут противиться ограничениям, наоборот — подобные меры встретят с их стороны полное понимание и поддержку. Годы спустя, когда стали общеизвестны скрытые в конце тридцатых годов значения таких топонимов как Дахау, Маутхаузен, Майданек, Освенцим и Треблинка, кое-кто конфузливо пытался затушевать самую память о своих злополучных усилиях повлиять на японскую администрацию.
Так что, когда всем стало предельно ясно, что единственное спасение — это любой ценой, идя на любой риск покинуть Германию, было уже поздно.
Тогда же родился и анекдот:
«На вопрос иностранных журналистов, какова конечная цель его политики, Гитлер объявил: изгнать из Германии всех евреев, а из Оперы — итальянского тенора.
— А тенора почему? — спросил корреспондент „Фигаро“.
— Я так и знал, — с облегчением вздохнул Гитлер, — что мировая общественность примет изгнание евреев как нечто само собой разумеющееся!»
Именно такое отношение к себе предстояло испытать многим сынам Израиля на собственном горьком опыте.
Одиссея лайнера «Сент-Луис» — пример достаточно показательный, но не единственный. Нацистские власти благосклонно дали лайнеру разрешение покинуть Гамбургский порт, поскольку первоначальный вариант «окончательного решения» предусматривал изгнание всех евреев с территории Рейха, а в ближайшем будущем эти границы так или иначе должны были совпасть с границами Европы в целом. Битком набитый «Сент-Луис» (более 900 пассажиров!) держал курс на Кубу, где эмигранты рассчитывали дождаться виз на въезд в США. Кубинские власти, однако, не позволили ему пришвартоваться в порту и четыре дня продержали на рейде. Все это время шли бесплодные переговоры между еврейской благотворительной организацией Джойнт и правительством США. Президент Рузвельт, к которому эмигранты обратились с отчаянной радиограммой, находился под давлением сенатских лобби с взаимно исключающими интересами, и долгое время оставался глух к их мольбам. Даже среди еврейских организаций США нашлись такие, которые видели в новой волне эмигрантов из Европы угрозу своему бизнесу, о чем они не преминули сказать президенту, обратив его внимание и на то, что американская экономика в целом только-только начала оправляться после травмы, нанесенной Великой депрессией. Еще один аргумент против немецких евреев заключался в том, что многие из них придерживались левых убеждений, так что вместе с ними в Соединенные Штаты непременно проникнет коммунистическая зараза. Мистер Голдсмит, владелец маленькой швейной фабрики в Детройте, ничего не имел против своего соплеменника из Кёльна, производителя одежды герра Гольдшмита, и даже подписался под петицией в защиту немецких евреев. Однако допустить, чтобы Гольдшмит перенес свой бизнес на американскую землю, на благо которой в поте лица трудились три поколения Голдсмитов, было неприемлемо. Подобными мотивами руководствовалось, вероятно, и посольство США в Берлине, которое неофициально и деликатно внушало высшим нацистским кругам, что было бы желательно вразумить зараженных эмиграционной лихорадкой людей и дать им понять всю бесплодность их желаний получить хоть малую толику американской мечты.