В то лето о трагичности событий, происходивших в Нормандии, можно было судить по скорбным публикациям в американских и английских газетах: «Умер от ранений», «Погиб над Нормандией, будучи командиром авиакрыла», «Убит в бою в июне 1944 года в возрасте 23 лет». Лондонская «Таймс» 2 июля сообщала, что «генерал Эйзенхауэр, захватив Шербур, может в ближайшее время располагать портом для вступления во Францию», и, «по-видимому, приближается время, когда генерал Монтгомери будет иметь достаточные силы, чтобы решительно двинуться в глубь континента». Но среди такой информации на первой странице были десятки других извещений:
Хорли — убит в бою в июне 1944 года; лейтенант Монтегью Бернард Хорли, королевский танковый полк, старший сын преподобного С. М. Хорли, священника приходов Бисли, Суррей и брат сержанта Джона Мидвида Хорли из добровольного резерва королевских ВВС, пропавшего без вести, предположительно убитого в январе 1942 года.
На некоторых солдат вид мертвых на поле боя оказывал гипнотическое влияние. Лейтенант Уилсон из огнеметного танкового подразделения 79-й бронетанковой дивизии, глядя на группу убитых эсэсовских пехотинцев, был поражен их физическим великолепием, даже когда они лежали безжизненными трупами. Он был ошеломлен контрастом между этими молодыми нацистскими «сверхчеловеками» и обычными английскими пехотинцами: «при всей той мешанине, которая вызывала кошмар у старшины, — высокие и низкорослые, кривоногие и долговязые, неуклюжие из сельской местности и неряшливые смуглолицые бирмингемские парни с вечно спущенными гетрами».[180] Как мы можем победить людей, подобных этим, думал он, глядя на лежавших на земле эсэсовцев. «Для меня Нормандия всегда будет означать смерть, — сказал Линдли Хиггинс, — желто-зеленый восковой цвет рук убитых. Все, что олицетворяло смерть, выводило из душевного равновесия, даже эмблема 4-й дивизии на каске убитого».
Некоторые солдаты проявляли суеверие и не хотели брать оружие убитого солдата, хотя кое-кто при случае не прочь был подобрать в качестве трофея пистолет фрица. Почти у каждого солдата был свой эквивалент постукивания по предметам из дерева, свой талисман. Танкист Стив Дайсон из королевского танкового полка, католик, таскал с собой в танке статуэтку девы Марии, пристроив ее между дымовыми шашками. Филипп Рейслер, орудийный наводчик из 2-й танковой дивизии, польский юноша из Мичигана, внушил себе, что он будет убит, если не будет писать дневник каждый вечер. За время войны он три раза не делал записей и каждый раз в тот день был ранен. После боя экипаж всякий раз пел по внутреннему переговорному устройству:
Солдат часто поражала быстрота, с какой целая часть могла быть разгромлена в бою. Однажды утром в середине июля подразделения 2-го батальона 4-й бронетанковой бригады ждали в своих полугусеничных автомашинах приказа следовать за 43-й дивизией в направлении на Эвреси. Лейтенант Эдвин Брэмалл только подошел к командирам других взводов для получения указаний, как самоходные немецкие орудия открыли массированный огонь на левом фланге с господствующей высоты. Брэмалл нырнул на землю под полугусеничную автомашину и оказался рядом со своим другом Бернардом Джексоном, бывшим воспитанником школы города Харроу, человеком весьма хрупкого телосложения, который теперь был старшим командиром во взводе. «Как ты думаешь, может, хватит?» — спросил его Джексон. Мгновение спустя над ними раздался страшный взрыв, снаряд угодил в упомянутую автомашину.
Джексон, весь почерневший, лежал мертвый. Брэмалл вылез из-под укрытия и увидел «настоящее светопреставление с пылающими повсюду автомашинами и мотоциклами». Вдруг он почувствовал жжение в боку и бросился на землю, чтобы погасить горевшую на нем одежду. Его тоже зацепило осколком снаряда. Кое-как Брэмалл и другой оставшийся в живых командир взвода перегнали уцелевшие машины в непоражаемую зону, а затем его отправили в полковой пункт медицинской помощи. Когда через месяц он вернулся в свою часть, то «увидел совершенно другой батальон. За это время не было тяжелых боев — просто много потерь и много случаев артиллерийских обстрелов».
Шотландский гвардейский танковый батальон, в числе офицеров которого находились будущий английский министр внутренних дел, глава шотландской церкви и архиепископ Кентерберийский, был впервые введен в бой в качестве сил поддержки 43-й Уэссекской дивизии в июле при большом энтузиазме новичков, составлявших основу батальона. Они выполнили поставленную перед ними задачу, потеряв только один танк майора Уайтлоу, подорвавшийся на мине. Однако когда они остановились, то обнаружили — и это было присуще многим английским бронетанковым частям, — что далеко оторвались от своей пехоты. Офицеры стали собираться поблизости в лесу, чтобы получить указания, как вдруг услышали сильный взрыв и увидели недалеко столб дыма. Майор Сидней Кутберт, заместитель командира батальона, сказал: «Пойду посмотрю, что там случилось», и двинулся на своем танке через гребень небольшого холма; за ним последовал Уайтлоу. Вдруг он увидел, как башня танка Кутберта подскочила вверх, и в поднявшейся кругом суматохе подумал: как это все странно. За какие-нибудь несколько минут одинокая немецкая самоходная 88-мм пушка, незаметно подкравшаяся с тыла к позициям гвардейцев, уничтожила шесть танков, при этом были убиты 15 человек.
Каждый пехотинец боялся стать жертвой артиллерийского обстрела, сосредоточенного огня батареи или даже полка, открываемого в точно установленное время. Майор Рэндалл Брайэнт из американской 9-й дивизии шел со своим близким другом капитаном Чарлзом Минтоном через фруктовый сад недалеко от Сен-Ло к командиру батальона за новыми указаниями. «Вдруг начался обстрел. Я оказался обрызганным кровью, а на земле лежала голова в каске. Это была голова Минтона. Три молодых вторых лейтенанта, только что прибывшие в часть с побережья и форта Беннинг, которым я сказал, чтобы сидели на месте и ждали назначения по ротам, лежали мертвые вместе с шестью другими убитыми и 33 ранеными в результате артиллерийского налета, который длился всего несколько секунд».
У большинства солдат в Нормандии было единственное желание: выжить, закончить дело и отправиться домой. «Здесь все о'кей», — писал рядовой Веррьер своим родителям в Стоук-Ньюингтон 24 июля.
И я надеюсь, что военные новости будут и дальше хорошими. Меня интересует, произойдет ли в итоге наших действий что-либо серьезное в самой Германии. Может быть, это начало их краха. Я надеюсь, что это так. Я бы очень хотел увидеть окончание этой войны значительно раньше, чем предвещают проницательные люди. Начитавшись газет, я начал думать, что фриц попал в тяжелое положение, хотя в его руках многие оккупированные страны. Я согласен сидеть и терпеливо ждать, когда фриц рухнет. Я не думаю, что это будет легким делом, как пытаются убедить нас газеты. Мертвые немцы — это лучшие немцы, что особенно касается фанатичных нацистов 18–20 лет от роду.
Я также думаю, имея в виду массу солдат, что подошло время дать нам отдохнуть. Ходит много всяких слухов о поездке в лагерь отдыха, о письмах от Монти с поздравлениями дивизии по случаю блестяще выполненной задачи, которые вы, вероятно, читали в газетах; все они едва ли стоят того, чтобы обращать на них внимание, поскольку мы все еще сидим на передовой в сырых окопах, в грязной одежде, без бани, без каких-либо удобств, и я начинаю думать, что про нас снова забыли. Надеюсь, что в один прекрасный день кое-кто поймет, что мы человеческие существа, а не военные машины.
Сэм говорил, что подал заявление, чтобы его направили во Францию. Боже, если бы мне представилась возможность теперь остаться в Англии, я знаю, что делать с такими заявлениями. Он просто сумасшедший, чтобы проситься сюда, когда Лили вскоре ожидает ребенка, а самолеты-снаряды рвут на части дома. Никто его не повысит в должности до переводчика. Если он приедет сюда, то искренне надеюсь, что получит работу где-нибудь в главном штабе, подальше от передовой».[181]