В войсках существовала не требующая доказательства жестокая иерархия риска: естественно, что минимальный риск был у солдат на линиях коммуникаций и в тяжелой артиллерии; затем риск постепенно возрастал в полевой артиллерии, затем в танковых частях, саперных подразделениях и максимального уровня достигал в пехоте. В английских войсках в Нормандии к августу 1944 года 56 процентов личного состава относились скорее к боевым частям, чем к частям обслуживания. Но из них только 14 процентов были «чистые» пехотинцы, 18 — артиллеристы, 13 — саперы, 6 — танковые экипажи, 5 процентов — связисты. Даже в пределах пехотного батальона у солдата в роте тяжелого оружия было заметно больше шансов остаться в живых, чем у его коллеги из стрелковой роты. Именно здесь потери, текучесть офицерского и рядового состава приняли ужасающие размеры, куда более серьезные, чем рассчитывали планирующие органы, и в конечном счете достигли в американской, немецкой и английской армиях критических масштабов. Перед высадкой в Нормандии американские специалисты считали, что потери за счет пехоты составят 70,3 процента от общего числа потерь. И тем не менее в случае, когда американские потери в июне и июле достигли 100 000, из них 85 процентов приходилось на пехоту и 63 процента на пехотинцев из стрелковых рот. Согласно английским прогнозам потерь, составляемым на основе штабных расчетов, известных как «нормы Эветтса», потери подразделяются на три категории: «большие», «нормальные» и «спокойные». После первых же недель боевых действий в Нормандии потери английских войск по этой системе подсчета оказались настолько велики, что пришлось ввести еще одну категорию: «вдвойне большие».
Все помыслы солдата на переднем крае сузились и касались только непосредственно вопросов жизни и смерти. «Каждый из нас был одержим одним вопросом: «Доживу ли я до завтра?» — говорит лейтенант Эндрю Уилсон из огнеметного танкового подразделения 79-й бронетанковой дивизии. — Я действительно каждый раз думал, когда шел в бой, что буду убит». Несмотря на все его страхи, Уилсон был одним из тех молодых англичан, которые на опыте войны многому научились и многое познали.
У меня, как и у многих английских школьников, — рассказывал он автору, — была запоздалая зрелость. Все, что я узнал о таких жизненных вопросах, как, например, что делать, чтобы девушка не забеременела, я выяснил у членов моего танкового экипажа. У меня выработалась любовь к людям, которая невозможна в англосаксонском обществе в мирное время. В некотором отношении наши эмоциональные способности развивались быстрее, чем мы достигали соответствующих возрастных рубежей. Однако в других вопросах наши познания жизни за пределами поля боя отставали.
Близкий друг Уилсона, командовавший тоже взводом огнеметных танков, был расстрелян вместе со своим экипажем, когда попал в плен; немцы считали, что огнеметный танк «Крокодил» превышал какие-то допустимые пределы жестокости боя. 12-я танковая дивизия СС и другие немецкие части в Нормандии отличались многочисленными расстрелами военнопленных, особенно печально известными расстрелами канадских военнопленных. Однако следует сказать, что пропаганда искажала баланс виновности сторон в этом вопросе. Среди десятков лиц, с которыми беседовал автор, почти каждый был свидетелем или участвовал в расстреле немецких военнопленных в ходе этой кампании. В разгар сражения при виде гибнущих товарищей многие солдаты находили невыносимым отправлять пленных в тыл, зная, что благодаря этому они останутся живы после войны, в то время как они сами имеют очень небольшие шансы на выживание. Во многих английских и американских частях пленных эсэсовцев расстреливали без особых церемоний, этим в немалой степени объяснялось как фанатическое сопротивление эсэсовцев, так и небольшое их число в лагерях для военнопленных. 6-й королевский Шотландский пограничный пехотный полк никогда не простит и не забудет раненого эсэсовского солдата, к которому майор Джон Огилви наклонился, чтобы дать напиться. Немец выпил воду, а затем застрелил английского офицера.
Отношение как немцев, так и союзников к военнопленным не отличалось постоянством. Сержанта Гейнца Хикмана из парашютной дивизии Люфтваффе однажды утром задремавшего, когда он с 12 солдатами удерживал перекресток дорог, подтолкнул сосед, шепотом сказав: ««Томми» идут!» Они обстреляли головную машину колонны, состоявшей из 12 грузовиков, из которых высыпали с поднятыми вверх руками проснувшиеся сопровождавшие груз солдаты. В замешательстве от такой обузы в 34 человека пленных Хикман посадил их под замок в ближайшем сарае и оставил там, когда отошел со своей группой: «В России мы бы их расстреляли». Некоторые солдаты имели особые основания бояться попасть в плен: рядовой Абрахэм Арбитти из 10-й воздушно-десантной дивизии никогда не забывал букву на личном знаке, обозначавшую, что он еврей. Хотя имеются документально подтвержденные сведения об убийствах военнопленных эсэсовскими частями, однако в целом представляется сомнительным, что это делалось одной стороной в более крупных масштабах, чем другой. Лейтенант Филипп Рейслер из 2-й американской бронетанковой дивизии видел, как пехотинцы 4-й дивизии беззаботно расстреливали трех раненых немцев. Один из коллег-офицеров выразил общее настроение в части: «Что бы вы ни сделали фрицам, все будет в норме, так как они должны были сдаться еще в Африке». Паттон описывает, как немецкий солдат взорвал мост, убив несколько американских солдат, после того как головные подразделения успели проскочить по мосту: «Затем он поднял руки вверх… Американец взял его в плен, что я считал верхом глупости». Линдли Хиггинс из 4-й американской дивизии видел, как один лейтенант с раздражением закричав солдату, удалявшемуся с военнопленным: «Вы собираетесь этого человека доставить в тыл?» — вытащил пистолет и выстрелил немцу в голову. При обнаружении неопровержимых свидетельств жестокости — как это было с телами канадцев, расстрелянных солдатами 12-й танковой дивизии СС, — было решено ответить противнику тем же. Трудно в этом случае задним числом найти существенное различие в поведении той и другой стороны на поле боя.
Капрал Топпер Браун из 5-го королевского танкового полка даже не знал, куда угодил вражеский снаряд в его танк, когда командир его роты в башне спокойно сказал: «Выскакивай из машины». Он оказался в канаве со своим товарищем Доджером Смитом, наводчиком орудия. Они слышали, как совсем рядом немцы окапывались и видели трассирующие снаряды над головой. Но оба чувствовали ужасную усталость и через некоторое время заснули. Проснулись, когда над ними светило яркое солнце и вокруг пели птицы. Солдаты осторожно осмотрелись и увидели брошенный «Кромвель». Забравшись в него, они обнаружили там убитого командира танка. Попытка связаться по радио со своей частью успеха не принесла. Затем они пешком двинулись вверх по дороге, пока не услышали голоса. Оказавшись лицом к лицу с группой немцев, оба подняли руки вверх: «Выше поднять руки мы не могли». Даже когда поблизости начали рваться снаряды и немцы спрятались в укрытиях, напуганные молодые парни из Лондона продолжали стоять на дороге с поднятыми руками.
Наконец у них отобрали револьверы и часы и отвели на ферму, где в углублении возле дома на редкость умело был замаскирован танк «Тигр». В подвале жесткий допрос им учинил немец, говоривший по-английски, который под конец сказал: «Как английские младшие командиры вы не блещете умом, не так ли? Вы знаете, что войну вам не выиграть?» Затем под охраной их повели за живую изгородь. Браун нервно сказал: «Они собираются нас расстрелять, Додж». Но тут они к великому облегчению увидели грузовик, полный солдат из своего полка и Корнуэльского легкого пехотного полка, которые оживленно кричали: «Идите сюда, вы, глупые типы!» — и их увезли в тыл, в плен. Браун некоторое время обдумывал планы бегства из плена, но не был склонен один предпринимать такую попытку. Большинство других, по-видимому, без особых угрызений совести примирилось с мыслью: «Пропади все пропадом, я свое сделал…» И Браун оставался в лагере для военнопленных до 1945 года. Помимо военнопленных или вообще уцелевших, живыми поле боя покинули сотни тысяч более или менее серьезно раненных солдат. Было исключительно редким событием, чтобы пехотинец, высадившийся в день Д, оставался в целости и сохранности со своим подразделением до июля. Врачи и медико-санитарные команды, обрабатывавшие сотни раненых каждый день, располагая медицинскими средствами беспрецедентного качества, и прежде всего чудесным пенициллином, установили, что многие легко раненные солдаты с большим облегчением сознавали тот факт, что они избавились от поля боя, не уронив своего достоинства. «Для вас нет дома в рейхе, Лангангке», — с сочувствием говорил немецкий врач, который залатал раны лейтенанту танковых войск СС, поскольку рана в предплечье оказалась недостаточно серьезной, чтобы выдать ему страстно желаемую путевку домой. Когда тяжело раненного капрала Билла Престона эвакуировали, его главным ощущением было чувство облегчения, что он сделал свое дело, не опозорив себя. Для большинства солдат понимание необходимости продолжать дело, поддерживать в себе чувство собственного достоинства являлось главным побудительным мотивом, заставлявшим их оставаться на поле боя.