Трагические подробности взятия Владимира в феврале 1238 года достаточно известны: татаро-монголы ворвались со стороны Золотых ворот, реки Лыбеди и Клязьмы. Великая княгиня Агафья, сестра Михаила Черниговского, вместе со снохами, внуками, епископом затворилась в соборе. Враги обложили его хворостом и подожгли.
Вся великокняжеская семья погибла в огне и дыму. Конница Батыя двинулась на Ростов и Суздаль.
Тем временем на реке Сити великий князь Георгий Всеволодович с племянниками Васильком и Всеволодом напрасно дожидался своих братьев. О битве на реке Сити до нас дошло немало летописных свидетельств и народных легенд.
Когда подошли войска Батыя, началось сражение. «Русские весьма храбро бились, лилася кровь, яко вода, и долгое время никто не хотел уступить, но к вечеру стали безбожники одолевать и, смяв полки русские, убили князя великого и сыновца его Всеволода, многих воевод и бояр, со множеством войска русского на месте том. Василька Константиновича Ростовского взяли живым и вели его до Шеринского лесу, принуждая его к принятию веры их. Но он не послушал их, и татары, муча его, смерти предали. Сие зло учинилось марта 4-го дня»,— пишет Татищев.
Храбрость Василька была замечена даже Батыем, который приказал взять молодого князя живым. На Василька издали накинули аркан и стащили с коня. Батый, восхищенный красотой и удалью русского князя, предложил ему службу у себя. Князь Василько ответил гордым отказом. Поэт Дмитрий Кедрин в своей балладе «Князь Василько Ростовский» рассказывает об этом так:
Князь Василько погиб мученической смертью. В летописи мы читаем его предсмертную молитву, где он вспоминает любимую жену и детей: «Спаси чада моя Бориса и Глеба и отца моего епископа Кирилла и жену мою Марью»[27].
Тело князя Георгия Всеволодовича нашел на поле битвы ростовский епископ Кирилл, который возвращался с Белого озера. Тело Василька, брошенное врагами в лесу, увидела какая-то женщина, которая завернула его в саван и дала знать княгине Марье. Тела убитых княгиня Марья и епископ Кирилл привезли в Ростов и похоронили в главном соборе города. Остались в живых братья великого князя, не пришедшие на Сить. Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского и жениха Феодулии-Евфросинии Федора, стал великим князем после смерти брата. Однако нелегкое дело — хоронить павших — взяла на себя ростовская княгиня Марья.
По обычаю княгинь того времени княгиня Марья должна была принять пострижение у гроба мужа. Но она не собиралась идти в монастырь. Ей нужно было сохранить жизнь сыновьям, вырастить их (младшему не было и двух лет), помочь своему городу оправиться. Семилетний сын Борис стал князем Ростова, фактически же всем управляла княгиня Марья[28].
Княгиня Марья осталась одна, без всякой родственной помощи и поддержки. Отец Михаил Черниговский и брат Ростислав были в Венгрии, могущественный дядя — брат матери Даниил Галицкий — в далеком Галиче. Только сестра Феодулия-Евфросиния жила неподалеку в Суздальском монастыре. Предание рассказывает, что, когда к Суздалю подошли отряды Батыя и встали на Яруновой горе у реки Каменки, предав ее мечу и огню, по молитве святой Евфросинии они не тронули Ризположенского монастыря. Она скончалась в 1250 году, ненадолго пережив отца, который погиб мученической смертью в Орде у Батыя. В 1246 году к нему в ставку были вызваны князья Михаил Черниговский, Даниил Галицкий и Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского. Их сопровождал сын княгини Марьи Борис, в ту пору уже подросток, ростовский князь. Батый не забыл Михаилу Черниговскому ни смерти послов в Киеве, ни попыток поднять на борьбу Венгрию, где и теперь оставался его сын Ростислав.
Зная непокорный, гордый нрав князя, Батый приказал, чтобы тот «поклонился на полдень Чингис-хану» и прошел через огненный костер. Михаил отказался выполнить эти требования. «Тот ответил, что лучше желает умереть, чем делать то, чего не подобает. И Батый послал одного телохранителя, который бил его пяткой в живот против сердца так долго, пока тот не скончался... После этого ему отрезали голову ножом»[29].
Юный ростовский князь Борис уговаривал деда подчиниться требованию и тем сохранить свою жизнь, но Михаил Черниговский предпочел смерть.
Борис вернулся в Ростов. Со слов сына княгиня Марья узнала подробности гибели отца, которые потрясли всю Русь, и позаботилась о том, чтобы сразу же после смерти Михаила Черниговского в Ростове было составлено его «Житие». Запись об ее участии сохранилась в древнейшей редакции «Жития»[30]. Можно уверенно предположить, что сама княгиня принимала участие в составлении жизнеописания отца, поскольку лучше ее никто не знал его судьбы. Однако это была не единственная ее писательская работа.
После нашествия татаро-монголов и разгрома таких крупных центров русского просвещения, как Киев, Чернигов, Рязань, Владимир, почти угасло и летописание.
Но Ростов уцелел, в живых остался и ростовский епископ Кирилл. Ростов стал духовным центром Владимирского княжества. При дворе княгини Марьи было продолжено и русское летописание.
Известный исследователь древнерусской литературы Д. С. Лихачев, анализируя летописи XIII века, пришел к заключению, что «летописание 30-х — начала 60-х годов, отраженное в Лаврентьевской летописи, а с 1263 по начало 70-х годов в Симеоновской летописи, велось в Ростове»[31]. Лихачев обратил внимание на то, что в этих частях летописи «настойчиво повторяется имя ростовской княгини Марьи. Упоминание женщин-деятелей необычно для русских летописей. И уже по одной этой настойчивости, с которой летописец отмечает имя Марьи, возникает подозрение в ближайшем отношении ее к ростовскому летописанию. Наши подозрения обратятся в уверенность, как только мы ближе сопоставим целый ряд мелких фактов и самый характер ростовских летописных записей 20—60-х годов XIII века... Круг интересов княгини Марьи точно очерчен ее летописным сводом»[32].
В самом деле, характер ростовской летописи середины XIII века весьма необычен. И необычность эта станет понятной, если представить себе, что летопись писала княгиня Марья. Прежде всего в летописи не упущены подробности, касающиеся князя Василька. Так, описывая сражение на реке Калке, летописец после известия о поражении русских неожиданно выражает свою радость по поводу того, что князь Василько не дошел до Калки и остался невредим. «Радость летописца,— пишет Лихачев,— кажется нам сейчас неуместной, по она понятна, если выражение ее принадлежало его жене — княгине Марье»[33].
27
Софийская первая летопись.— ПСРЛ, т. 5. Вып. 1. Л., 1923, с. 215.
28
В книге М. Н. Тюниной «Ростов Великий» (Ярославль, 1969) ошибочно указано, что «Мария после гибели мужа постриглась в монахини и занялась летописанием» (с. 15).
Советский исследователь Б. Л. Воронцов-Вельяминов в статье «К истории ростово-суздальских московских тысяцких» (сб. «История и генеалогия. С. Б. Веселовский и проблемы историко-генеалогическнх исследований.» М., 1977) тоже ошибочно считает, что Марья после смерти мужа «постриглась в Суздальский Васильевский монастырь под именем Марины» (с. 138). См.: Толстой Мих. Святыни и древности Ростова Великого. М., 1866, с. 63.
29
Иоанна де Плано Карпини, архиепископа антиварийского, история монгалов, именуемых нами татарами. Спб., 1911, с. 8.
30
Серебрянский Н. Древнерусские княжеские жития. М., 1915, с. 111.
31
Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., 1917, с. 282.
32
Там же, с 282-283.
33
Там же, с 283 (сноска).