– Лампа «Чудо», – произнес он торжественно, водрузив на стол сооружение. – Да будет свет!
Лампа «Чудо» долго не хотела зажигаться. Пришлось употребить булавку, чтобы расправить фитиль. Только после этого она нерешительно выпустила вверх коптящий язык пламени, подмигнула по-свойски кому-то и, наконец, успокоилась.
– Фронтовое изобретение,- кивнул Ковалев в сторону «Чуда».- Еще в землянке зажигал, когда в обороне сидели.
– И давно ты воюешь? – спросил Ростовцев, понимая, что к Ковалеву надо обращаться на «ты».
– Да уж поболее года,- ответил тот.- За это время всего испробовал. Но самое тяжелое – это отступать! Проходишь, бывало, через деревеньку, свою, русскую деревеньку, и сердце коробом ведет. Люди на тебя смотрят, как на защитника, а ты уходишь. Идешь, и глаза не знаешь куда девать. Так бы вот взял и провалился сквозь землю. Совестно!.. Ну, зато последнее время дали мы немцу! Как нажали, так сотни две километров и гнали, не останавливаясь! Вот это война! Вот это по-моему!
Ковалев заметно воодушевился, вспомнив прошлые дела. Но вдруг он понизил голос до шопота и, нагнувшись, таинственно спросил Ростовцева:
– А слышал, куда нас теперь отправят?
– Нет, а что?
– Говорят, будем воевать на севере, в Карелии. После отдыха перебросят туда. А здесь, дескать, и без нас справятся.
– Откуда ты знаешь?
– Земля слухом полнится,- неопределенно ответил Ковалев и, помолчав, добавил: – Об этом все говорят.
Ростовцев нахмурился. Он подумал, что мало хорошего в том, что секреты так быстро перестают быть секретами, и обратил внимание своего собеседника на это обстоятельство. Тот равнодушно махнул рукой и заявил:
– А чего ж тут удивительного? Писаря-то в штабе ведь ребята свои. Языки им не завяжешь...
– Это и плохо,- возразил Ростовцев.- Вот потому вы и отступали, наверно, что языки кое-кому не прижали.
– Чудной ты человек,- снова махнул рукой Ковалев и замолчал, считая, что бесполезно говорить на тему, которая, по его мнению, не заслуживала внимания.
На другой день Ростовцева вызвал к себе начальник штаба полка майор Крестов. Ростовцев слышал от других, что это был требовательный к себе и подчиненным человек. Многим из командиров он не нравился потому, что эта его требовательность порою переходила в грубость. Но другие, напротив, восхищались им как человеком, слова которого никогда не расходились с делом.
– Что ж такого, что кричит иногда? – говорили они.- Зато уж если скажет что-нибудь, то как топором отрубит. Твердый характер! С таким воевать можно!
У двери кабинета начальника штаба никого не было. Ростовцев хотел было постучать, но вдруг услышал, как из комнаты донесся повышенный хриплый голос.
«Ого, – подумал он, – Крестов уже крестит кого-то. Подожду, пожалуй». Он отошел от двери и встал у стены, вслушиваясь в прорывающуюся временами из комнаты речь. Повидимому, тот, к кому она относилась, основательно провинился, и возражений не было слышно. Ростовцеву ожидание показалось томительным, и от неизвестности защемило в груди. Он с опаской подумал, что человек, кричащий за дверью, может накричать ни с того. ни с сего и на него, хотя он и не чувствовал за собой никаких провинностей. Он поспешно осмотрел себя, одернул гимнастерку и попробовал, туго ли затянут ремень Все оказалось в порядке.
Из комнаты вышел старший лейтенант. Он закрыл за собой дверь и, поймав спрашивающий взгляд Ростовцева, отдуваясь, сказал:
– Ох, и дает жизни старик.
– За что это он вас? – пособолезновал Ростовцев.
– Да ведь, по правде говоря,-вздохнул тот, – за дело, за грехи... А вы к нему?
– Да.
– Лучше подождать, а то попадете под горячую руку. – Старший лейтенант сделал какое-то движение, намереваясь показать, что получится, если Ростовцев попадет «под горячую руку», и пошел прочь. Ростовцев постучал и вошел в кабинет.
Он очутился в маленькой комнате с пустыми стенами. Одно окошечко пропускало с улицы скудный свет. В углу стоял письменный стол, за которым сидел майор. Против него стояли два стула. На столе лежали карта и куча бумаг. Возле примостилась пепельница, заваленная доверху окурками.
Ростовцев, вспоминая строевую науку, которой его обучали на курсах, сделал два строевых шага вперед и остановился. От волнения его шаги были скорее похожи на. походку гуся. Сознавая это, он смутился и, приложив руку к козырьку, уже менее уверенно отрапортовал, как положено по уставу.
С первого взгляда майор не показался Ростовцеву страшным. Это был приземистый человек с серыми худыми щеками. Кожа его лица морщинилась, собиралась в складки. Усы, щетинистые, седеющие, закрывали совершенно губы, потому что при разговоре он наклонял голову вниз и смотрел на собеседника исподлобья. Форма на нем сидела безукоризненно. Было заметно, что майор тщательно следил за одеждой. Звездочки на новеньких полевых погонах блестели желтоватым светом. Выслушав рапорт, майор уперся глазами в лицо Ростовцева, затем скользнул взглядом по его фигуре и грубовато бросил:
– Почему одеты не по форме?
«Начинается!»-тоскливо подумал Борис, не понимая толком, в чем дело.
– Почему не одели погоны, я вас спрашиваю?- повторил майор, раздраженный молчанием Ростовцева.
Борис вспомнил, что еще будучи в пути он узнал о введении новых знаков различия. Нашить погоны он так и не собрался и явился по вызову в старой форме с кубиками в петлицах. Он заговорил не совсем уверенно, объясняя, что у него не было времени сделать это. В середине объяснения майор резковато отрезал:
– Чтобы больше со старыми знаками различия я вас не видел! Поняли?
– Понял, товарищ майор!
– Ну и хорошо. – неожиданно смягчился майор. – А теперь здравствуйте и садитесь.
Ростовцев, слегка ошарашенный переходом с гнева на милость, осторожно опустился на стул.
– Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать? – спросил майор.
– Я приехал сюда воевать, – ответил Ростовцев, которому вопрос показался неуместным.
– Вы хотите сказать – учиться воевать? – поправил его майор. – Вы ведь из гражданки?
– Да.
– Ваша гражданская профессия?
– Я работник сцены.
– Оперный артист, то-есть?
– Да.
– Ага, – удовлетворенно произнес майор. Он вытащил портсигар, закурил сам и предложил Ростовцеву;
– Спасибо, – ответил тот и взял папиросу..
– При штабе дивизии, – заговорил после паузы майор, – организуется ансамбль песни и пляски. К нам поступил запрос о выявлении и подборе сил.- Он замолчал и выжидающе посмотрел на Ростовцева. – Не находите ли вы, что ваша кандидатура подойдет?
– Я бы просил не посылать меня в ансамбль, – ответил Борис.
– Почему?
– Я хочу на фронт и не испытываю особого влечения к... пляскам.
– А если я откомандирую вас приказом?
– Простите, но я подам рапорт по команде о направлении меня на передовую.
– Гм...- произнес майор. – Упрямый вы человек... Впрочем, я упрямых люблю. Так, значит, решительно отказываетесь?
– Решительно.
– Ну, хорошо. Неволить не буду. Вернемся к тому, с чего начали. Что вы умеете делать кроме игры на сцене? Вы не обижайтесь, пожалуйста, – поспешил добавить майор, заметив недовольную мину Ростовцева.- На войне очень важно делать то, к чему человек больше привык.
Ростовцев на секунду замялся, но потом решительно сказал:
– Товарищ майор, кажется, единственное, что я хорошо знаю, это – музыка. Но было время, когда я не занимался и музыкой. Однако я научился! Я полюбил ее и поэтому научился понимать и выражать так, чтобы и другие поняли. Мне кажется, что самое важное – это захотеть, и тогда можно овладеть любым делом, любой специальностью. Я думаю, что вы можете дать мне любое задание.
Майор, попыхивая папиросой, исподлобья посматривал на Ростовцева. По его лицу нельзя было понять, нравились ли ему те слова, которые он слышал. Но Борис не искал эффекта. Ему просто хотелось доказать этому суровому человеку, что он, хотя и не бывавший в настоящих переделках, все же не представляет собой такого неженку, каким, вероятно, был в глазах майора. С другой стороны, ему было досадно и оттого, что люди, с которыми он сталкивался, сразу меняли к нему отношение, когда узнавали, какова его профессия. Они начинали смотреть на него, как на какое-то чудо. Вначале ему это нравилось, но постепенно стало даже неприятным, потому что порождало какую-то отчужденность. То, что в нем видели нечто необыкновенное, делало его взаимоотношения со знакомыми натянутыми, официальными. А здесь, среди новых для него людей, кроме всего прочего, примешивалось и еще одно: Борису казалось, что они не верили в его способность так же переносить опасности и трудности боевой жизни.