Гораздо проще было пользоваться плавником, который каждую весну уносило вниз по течению реки.
Облюбовав подходящий хлыст, Ветлугин украдкой оттаскивал его в сторону, в чащобу, обрубал там ветки, метил своим знаком — сигналом бедствия — и выдалбливал небольшое отверстие — не в комле, а сбоку ствола. (Тут особенно пригодился возвращенный Ныртой нож.)
Затем, вложив «письмо» в мох, пленник Бырранги снова тщательно закрывал отверстие обрубком дерева, шпаклевал и обмазывал варом. «Конверт» был заклеен и запечатан…
Испытав «гусиную», а потом «оленью» почту, Петр Арианович пришел к мысли, что пересылать письма с плавником будет надежнее, и решил испробовать этот способ.
Регулярно раз в год после ледохода он спускал два или три таких письма вниз по реке. Река заменяла ему теперь почтовый ящик.
Озираясь, географ стаскивал с берега приготовленный ствол и спускал на воду. Он старался делать это бесшумно, боясь привлечь внимание часовых у Ворот.
Кажется, удалось. Ни плеска, ни шороха!
Какое же это по счету письмо?…
Покачиваясь на волнах, ствол уплывает все дальше и дальше. Вот миновал стремнину, толкнулся о торчащий из воды камень. Завертелся на месте. Застрянет? Нет. Течение на середине реки подхватило дерево и понесло, понесло…
Спуская на воду свои древесные «конверты», географ смотрел на них с боязливым ожиданием. Какая участь ждет их впереди? Дойдут ли они к адресату — неизвестному русскому ученому — или пропадут, затеряются в тундре?…
Не напрасен ли его труд?
Не Лета ли, сказочная река забвения, катит мимо него свои тускло отсвечивающие при луне волны? Не она ли плещет у его ног, с монотонным безнадежным плачем набегая на берег?
«Допустим, — рассуждал Ветлугин, — что река вынесет меченый плавник в море или выбросит на берег где-нибудь возле самоедских стойбищ. Кто найдет его? Невежественные забитые самоеды? Поймут ли они значение плавника? И если поймут, кому передадут? Невежественным, тупоумным царским администраторам, которым плевать на науку?…
Сибирь — место ссылки, страна мрака и молчания. Будет ли здесь кто-нибудь озабочен судьбой затерявшегося в горах народа? А его самого, Ветлугина, если и станут разыскивать, то только для того лишь» чтобы наказать за побег и вернуть в ссылку.
Что ж, и не такие ученые, как он — неизмеримо более: талантливые и значительные — гибли, исчезали без вести в царской России. Не такие научные открытия, как найденный им в горах оазис, безответно глохли во мраке и молчании…
Был шанс на спасение в одном-единственном случае. Если в России уже произошла революция, та долгожданная, та неизбежная социалистическая революция, о которой с такой уверенностью говорил Овчаренко. Тогда все было хорошо. Нужно было метить плавник, «кольцевать» гусей, посылать призывы о помощи. Там, за перевалами, брезжила надежда на спасение!…».
Глава 4.
Время со знаком минус
1
Не раз, оторвавшись от записей, Петр Арианович с удивлением осматривался, словно впервые видел свое слабо освещенное жилище.
В сумраке пещеры толпились вокруг него странные неуклюжие вещи: утварь нового Робинзона.
На грубо сбитом деревянном столе стояло нечто громоздкое, беспрерывно звучащее. Это были самодельные водяные часы. Из верхнего конуса в нижний со звоном падали капли, отсчитывая медленно текущее время.
Когда, цепляясь за кустарники, скользя и оступаясь во влажной траве, Петр Арианович спустился в удивительный оазис, время как бы остановилось для него.
Это ощущение не покидало до сих пор. Будто крылья зловещей Маук (по-прежнему неразгаданной) распростерлись над котловиной, загораживая ее от внешнего мира.
Он так и записал в дневнике:
«Время здесь — со знаком минус, то есть до нашей эры».
Он пояснил необычное выражение. Двадцатый век остался где-то там, за перевалами. Здесь был каменный век — жестокий и непонятный, суровый и темный, без всяких прикрас и примесей.
Скатившись в котловину, Ветлугин неожиданно очутился вне современности, увидел себя окруженным людьми каменного века. Все изделия — только из камня, дерева, кости: каменные топоры, деревянная домашняя утварь (чашки, ложки, котлы), костяные иглы, кремневые наконечники стрел и копий, а также сделанные из рога лося, клюва гагары и бивня мамонта.
На память приходила картина Васнецова, помещавшаяся в одном из первых залов Московского Исторического музея. На ней изображена охота на мамонта. Пещерные люди в шкурах мехом наружу, с дубинками и топорами в руках пляшут вокруг ямы, откуда безуспешно пытается выбраться огромный мамонт с взвивающимся хоботом и загнутыми вверх свирепыми бивнями. Как тут не ликовать! Живая гора мяса — косматый гигант провалился, попал в ловушку!
Посещая музей, Ветлугин подолгу простаивал перед этой картиной, очарованный жизненностью деталей и странной блеклостью красок. Мог ли Ветлугин думать тогда, что сам очутится среди людей, вооруженных дубинками и каменными топорами?!
В котловине, правда, не охотились на мамонтов, так как здесь их не было. Остались только их бивни, которые шли для поделок и ценились больше, чем костя других животных, из-за пластичности и красивого желтоватого цвета.
Часами с неослабевающим интересом наблюдал географ за тем, как сноровисто откалывают «дети солнца» куски кремня или кости для наконечников, изготовляют деревянные наручники для предохранения пальцев от обратного удара тетивы (нечто вроде длинных браслетов, очень похожих на боевые наручники русских казаков семнадцатого века) или методически оборачивают берестой будущие луки — узкие, склеенные осетровым клеем полоски, которые вырезаются из березы и лиственницы.
Задумчиво перебирал Ветлугин только что изготовленные стрелы, лежавшие ворохом у его ног. Есть здесь стрелы острые, как жало, есть странные, сделанные в виде трезубца, чтобы застревали в ране, есть тупые, с набалдашником на конце, способные лишь сбить с ног животное, но не повредить его ценную шкуру. Для разных зверей полагались разные стрелы.
«Стоит мне поднять глаза, — записывал географ в дневник, — чтобы увидеть сделанный мною собственноручно светильник. Это только каменная плошка, в которой плавает фитиль. Стекла, понятно, нет, но я приспособил нечто вроде трубы над фитилем. Вот он, предок лампового стекла!»
Только теперь стало ясно Ветлугину, что прообразом свечи являлась такая простая вещь, как факел. Пучки смолистых веток были заменены прядями пакли, пропитанными жиром. Затем прядь уменьшилась, стала фитилем, а горючее жирное вещество, облепившее снаружи фитиль, образовало свечу.
Брала оторопь, когда вдумывался в то, как далеко в глубь истории человечества забросила его судьба (точнее, пурга, настигшая беглеца в горах Бырранга).
Да, от русских поселений на Крайнем Севере, от заветного станка Дудинки Ветлугина отделяли теперь не только многие сотни верст, но и годы, десятки тысяч лет!…
Страшно было понять, осознать это…
Иногда Ветлугину казалось, что он забрался в такую глушь, из которой уже никогда не выбраться.
Его охватывала отрешенность от цивилизованного мира, скрытого где-то там, за черно-белыми зазубринами гор, ставшего почти нереальным, будто мир этот был вычитан Ветлугиным из книг.
Как странно — надвое — переломилась его жизнь!
Неужели он жил когда-то в больших городах, бывал в театрах, ездил на конках и трамваях? Встречался с друзьями на шумных студенческих вечеринках? Слушал и записывал лекции в аудиториях, построенных крутым амфитеатром?
Неужели было время, когда по левую руку его стояла не каменная плошка с плавающим в ней фитилем, а настольная лампа под уютным зеленым абажуром? И неужели письменный стол, за которым так быстро пролетали счастливые бессонные ночи, был доверху завален книгами?…
Книги! Как тосковал он по книге!… Все бы, кажется, отдал, лишь бы снова взять книгу, торопливо, жадно перелистать, вдохнуть неповторимый запах картонного переплета, бумаги, типографской краски!…