Гаврюша ткнулся мордой папе в руку.
Папа слегка дунул ему в нос и тихо присвистнул.
— Э-э… Вовка. Иди-ка сюда. А ведь пёс-то слепой.
— Как?! Почему?..
— Взгляни.
И я увидел Гаврюшины глаза.
Зрачки в них были серые, как две десятикопеечные монеты, которые Вадик заплатил Пушинкину.
— Да ты, брат, совсем стар, — папа потрепал Гаврюшу за ушами. — Да-а… худо на старости лет оказаться бродягой.
Гаврюша будто понял. Он лизнул папину руку своим сухим шершавым языком. Папа дал мне рубль.
— Вот, — сказал он, — отнеси кредитору Пушинкину. И чтобы никаких долгов за Гаврюшкой и за тобой не было.
Прибегаю к Косте, а он:
— Я тебе покажу кредитора!.. Я вот Кроша на тебя спущу! — И вытолкал меня за дверь вместе с рублём.
А Гаврюша стал у нас жить.
Придёшь с улицы, он тапочки тащит. А станешь одеваться, он ботинки несёт. Или резиновые сапоги, смотря по погоде. И никогда не перепутает. Мне — мои, папе — папины, маме — мамины.
Он и в школу меня по утрам будит. Упрётся лапами в диван и лижет мой нос, лижет. Пока не проснусь весь умытый. Просто замечательно. Никакого будильника не надо. Так что я встаю тихо. Без всякого звона, треска и плеска. И портфель искать не надо. Я только к дверям, а Гаврюшка уже рядом. За ручку держит в зубах портфель. Мол, на, не забудь, знаю я тебя, растяпу…
Это ещё что! Он ведь и маме помогает. Ещё как! Мама шьёт в комнате на машинке, а в кухне на плите у нее что-то варится и жарится. Гаврюшка подойдёт и давай, мягко так, кусать маму за пятку. Это значит, что на плите начало перевариваться или пережариваться.
А если мама на кухне не слышит, как зазвонил телефон, Гаврюшка опять её за пятки. Мама теперь говорит, что она без Гаврюшки как без рук. А папа говорит, что Гаврюшка оттого такой, что ему совестно даром есть хлеб и он старается его заработать.
Только на улицу Гаврюшка ходит без всякого удовольствия. Выйдем, а он сразу домой торопится. Не любит он почему- то улицу. Папа говорит: «Видно, так набедовался, что теперь боится потерять последнюю крышу над головой…»
И голоса у Гаврюшки нет. Совсем не лает. Будто таким и родился. Но Вадька говорит, что голос у него выстудился. От холодов. Конечно, от этого.
Когда солнышко стало пригревать, мы начали открывать балконную дверь. Для Гаврюшки. Он выходит на балкон, ложится, кладёт голову на лапы и думает. Долго-долго. Наверно, вспоминает своего хозяина. Даже если он оказался не хозяин, а так… барахловый человек. Уж такие они — собаки…
![Везучий Борька i_041.jpg](https://litlife.club/books/241309/read/images/i_041.jpg)
Лыжный денёк
В кухне было жарко.
Горели обе горелки.
Папа проводил лыжу над горелкой, а потом смазывал её густой чёрной смолой. А я растирал смолу пробковой калабашкой. От этого по всей квартире расходился удивительный запах. Даже приятнее, чем у цветов. Я всё не мог надышаться этим запахом.
Работа у нас кипела, и мы с папой насвистывали песни. А мама всё просила нас перестать. Она всё говорила, что из-за свиста в нашей семье никогда не будет денег. А папа говорил, что всё это предрассудки и сказки для годовалых детей. Что хороший свист очень даже помогает свистунам жить. И что денег у нас так и так только от получки до получки. Но мама не соглашалась, и нам приходилось свистеть потише.
Нам надо было просмолить и намазать мазью шесть лыж. Две лыжи — Борькины. Мы решили взять Борьку в трудный поход тоже. И это было, конечно, здорово. Борька, когда узнал, что мы его берём, от радости хотел прыгнуть с балкона. Но папа сказал, что лучше прыгнуть с трамплина.
Сейчас Борька, наверно, спал. Крепко, в забудущую. Чтобы не проспать утро. А мы ещё не спали. Мы смолили Борькины лыжи.
— Только бы денёк выдался лыжный, — говорил папа.
И мы подходили к окну.
За окном было темно.
Одни звёзды горели, фонари на столбах, и всюду белел снег.
И когда я лёг спать, только глаза закрыл, сразу помчался на лыжах. С какой-то высоченной горы. И ветер свистел в ушах и бил в лицо.
Я даже думал, что задохнусь. Хорошо ещё, что от ветра пахло лыжной мазью.
И вдруг — я взлетел. И полетел по небу!
Высоко-высоко! Лечу себе и смотрю вниз. Смотрю и думаю: если шмякнусь, то лучше уж в глубокий сугроб. Помягче желательно. А то ведь если не в мягкий сугроб, а на что-нибудь твёрдое, то ведь можно руки-ноги растерять, не только лыжи.
И вот падаю. Падаю и вижу: на твёрдое падаю. На скалу какую-то. Бу-бух-х!..
— Вставай, засоня! Пора!
Я так и подпрыгнул на диване.
Смотрю: папа. Будит меня.
— Оо-хх! — вздохнул я.
— Вовка, ты чего это?.. — испугался папа. — Вид — будто тебя в прорубь окунали. Не заболел ли?
Чувствую: руки-ноги целы. Тут я вскочил.
— До чего же ты меня вовремя разбудил, — говорю.
— А как же иначе? Поход назначен и — никаких гвоздей!
Мы вышли из дому, направились к Борькиному, а он уже сам бежит навстречу. На спине рюкзак с провизией. Трясётся, как горб у верблюда.
— Где мои лыжи?! — кричит. — Дайте их сюда!
В электричке народу было много. С лыжами, санками, рюкзаками, гитарами.
Все в толстых свитерах, в брезентовых куртках, в крепчайших ботинках.
Тут и мне показалось, что я не просто лыжник, а тоже… какой-нибудь полярник-зимовщик. Только мы ещё до зимовки не добрались, едем пока.
Кругом весело, шумно.
Кто песни поёт, кто разговаривает, а кто от усталости спит и похрапывает.
Но самое главное — это, конечно, собаки.
Они высовывались из-под лавок. Смирные такие. Будто никогда и ни за что не подерутся друг с другом. Собаки очень внимательно слушали походные песни и когда громко чихали, прятали свои головы обратно под лавки. Прямо какие-то перевоспитанные собаки.
Как только мы устроились, Борька схватился за свой рюкзак. Ему специально для походов купили термос. Совсем новенький, зелёного цвета, с красным маком на боку. В него целый литр вмещается.
Борька достал термос, потрогал руками и даже щекой приложился.
— Холодный-то какой, — говорит. — Прямо не верится, что у него там внутри жарко.
— У него там внутри кипяток, — говорю.
Борька похлопал рукой по термосу.
— Сосуд! Целый литр вмещается!
— Если налить под самую пробочку, так и больше будет.
— У меня под самую…
— Молодчина, Борька. Запасся, — улыбнулся папа.
— Ребята, — обрадовался вдруг Борька, — а давайте сейчас!.. По кружечке, а?!
— Ишь разогнался, — остановил его папа. — Ещё успеем чаями набаловаться. Ещё они нам здорово пригодятся.
— А может, я это?.. Загляну в него. Может, чай совсем остыл. Термос-то новый. Ещё не известно, как он работает. Хорошо или плохо.
И Борька посмотрел на папу.
— Ладно, валяй. Для проверки.
Борька отвинтил крышку. Дёрнул пробку и сунул нос в термос.
Из зеркального горлышка вырвался белый клубок пара. От неожиданности Борька даже головой тряхнул.
— Обжёгся?!
— То-то!..
— А пахнет-то как! — сказал Борька как ни в чём не бывало. — Крепким душистым чаем пахнет.
Все вокруг рассмеялись.
Только один даже не улыбнулся. Такой пожилой, с седыми бровями. Лицо хмурое, недовольное. Он напротив меня сидел. Уткнулся носом в воротник и сидит совсем скучный. Даже злой какой-то. Сидит, будто ничего вокруг не видит и не слышит.
— Борька, — говорю, — закрывай термос! Выстудишь его, потом пей холодный!
— Вот что, гаврики, — сказал папа, когда Борька закрыл термос, — вчера-то мы так и не договорились, как проведём сегодняшний денёк. Давайте решать. Можно прогуляться по какой-нибудь гоночной трассе, если только наши ноги через километра три не начнут заплетаться в морские узлы. А можно махнуть к Столовой горе, на трамплин…
— Конечно, к Столовой! — кричит Борька. — Трассы!.. Больно нужно прогуливаться по этим трассам! С трамплинов прыгать — это да!