— Хочешь отнести?
— Да нужно сходить.
— Постой-ка, дай я сосчитаю, сколько нам приходится. Двадцать тонких мотков — почем?
— По десять крейцеров.
— Это два гульдена. Да восемь толстых по пять крейцеров — это будет сорок.
— Верно больше!
— Нет, так. Стало быть, каждой по гульдену и по двадцать крейцеров.
— О господи! За целый месяц…
— Такой это заработок! А как быть? Жить-то надо, ничего не поделаешь.
— Ну, я пойду.
— Ступай. Да возвращайся скорей!
— Что мне там сидеть…
— В добрый час!
Ягнеска пошла, увязая по колено в сугробах. С большим трудом добралась она до хат.
— Только бы дома застать хозяек!
Дорогой она молилась и считала, сколько у кого получит за работу.
Однако обманулась она в своих надеждах, хоть и не многого ждала: ни одна хозяйка не похвалилась, что лежат у нее деньги в сундуке. Почти все были довольны, что она во-время принесла, даже угощали ее завтраком, но ни одна не упомянула о плате. А когда Ягнеска, осмелев, сама попросила у одной, та язвительно ответила, что «она ведь не на краю света, а в той же деревне, и что с людьми надо жить по-людски…» Только последняя (вдова!) обещала по совести заплатить. А потом пристала к Ягнеске, чтобы она пожила у нее с недельку.
— Поможешь мне прясть, а я кормить тебя буду, ну, и сколько-нибудь заплачу.
— Я бы с охотой, да…
Ягнеска вспомнила, что у Маргоськи мало уже осталось картошки и до праздников нехватит… а она сидит у нее, бездельничает и помогает только есть. Разве это не грех? Да еще какой! И теперь вернется к ней с пустыми руками…
— Садись-ка! Бери кудель… Ну, чего тебе надо?
— Да мне… ничего… только… Не знаю, как мне и быть…
— С чем?
— С Маргоськой…
— Пустое! Она не одна там, а с девчонкой, и без тебя управятся. Тебе-то что за печаль? Побудешь у меня с недельку, а то и дольше… Льна лежит пропасть. Снимай-ка платок да садись.
Ягнеска сняла платок и села за прялку.
«Что тут жить, что там… Мне-то нигде не вековать», — подумала она.
Напрасно Маргоська поджидала Ягнеску. С великим трудом она перенесла картошку в клеть и укрыла ее старой соломой.
— Ну, слава богу! — сказала она, кончив работу, так как тревожилась, что померзнет картошка. — Тут-то ей ничего не сделается. Но и замучилась я… уфф! — Маргоська тяжело вздохнула. — Не те уж, видать, у меня силы, что были. Теперь только бы Ягнеска пришла с деньгами, купим немножко масла — и ладно. До праздников, даст бог, хватит, а на праздники Юзусь приедет…
— А когда праздники? — спросила Зося.
— Ну-у! Не скоро еще…
— Юзусь! — засмеялась Зося. — А может, и Войтусь с ним приедет?
— Да сиди ты, сиди! Не балуйся! И что ты все смеешься? Видеть не могу, когда смеются попустому. Ох, Иисусе! Как у меня ломит поясницу… Так и ходят мурашки по всему телу… Ух! Знобко мне… Подкинь-ка дров в огонь, чтобы жарче горели!.. А Ягнески все нет и нет… Что такое?
За ужином Маргоська съела две картошины и легла спать.
Однако уснуть она не могла, все думала — то о Ягнеске, то о Юзке или о том, что вставало у нее перед глазами… Мысли быстро неслись, как вода у плотины… А вместе с водой уплывала и она в забытьи… Вдруг вода падала на мельничное колесо, и Маргоська в ужасе застывала, стуча зубами… Ее пронизывал холод, леденела кровь. Она хотела закричать от страха, но голос замирал у нее на губах… Тогда она напрягала все силы, чтобы хоть шевельнуться, и… вскочив с постели, открывала глаза… «Иисусе! Мария! — шептала она в испуге. — Что это, как горит у меня внутри… Пить! Пить!» Впотьмах она искала ведро и, найдя его, тушила холодной водой внутренний огонь. Это повторялось часто: стоило Маргоське закрыть глаза, как являлись те же сны и мучительные видения.
Под утро она спокойно задремала и, проснувшись, почувствовала себя бодрее.
— Ну, слава богу! — прошептала она. — Стало быть, у меня просто жар, а не что другое… Может, и это пройдет, как встану.
И она медленно сползла с постели, хотя у нее шумело в ушах и подкашивались ноги.
— Мама, вам что-нибудь мерещилось ночью? — спросила Зося.
— Ох, мерещилось, дочка, мерещилось!
— Я слышала, вы все стонали…
— Читай-ка молитву!
Маргоська пошла за водой, но, выйдя из сеней, едва не упала, так худо ей стало на морозе.
Прислонясь к столбу, она долго стояла, тяжело дыша, пока не пришла в себя. С большим трудом она принесла ведра с водой, через силу приготовила завтрак. Но сама уже ничего не ела. Колики ее схватили такие, что она не могла устоять на ногах. Пришлось лечь. Она сказала Зосе, что нужно по хозяйству, легла на соломенный тюфяк и больше уже не вставала.
Зося сначала плакала, чтобы заставить мать подняться, но когда увидела, что это не помогает, сама стала хозяйничать. Она вспоминала, что и как делала мать, и повторяла это изо дня в день, напрягая свои хрупкие силы.
Тяжелые ведра девочка не могла дотащить и носила воду в горшке. С дровами она иной раз полдня возилась, пока их не расколет. А делала она все без указаний матери, хотя всякий раз, принимаясь за стряпню, подходила к постели и спрашивала:
— Мама! Что вам сегодня сварить?
— Вари, что хочешь… — всегда одинаково отвечала мать.
— А вы опять не будете есть, как и вчера?..
— Не приставай ты ко мне, не приставай…
Мать отворачивалась лицом к стене.
И Зося готовила по своему разумению, жалобно поглядывая на постель.
Потом наливала варево в миску и ставила на табуретку у изголовья.
— Ешьте, матуля…
— Не буду… Оставь меня…
— Да как же это? — всхлипывала Зося. — И сейчас нет, и потом нет… когда же вы будете? Совсем себя заморите!
— Не голодна я…
— Ну да! Скажете тоже! А что вы ели?
— Вот тут у меня подпирает… — показывала больная.
Постоит-постоит Зося у постели, потом видит, что мать не приневолишь, берет миску и отходит к лавке. Солить похлебку было нечем, ну, да она с ней глотала соленые слезы.
В минуты досуга девочка подолгу простаивала у постели и с тревогой допытывалась:
— Да что с вами такое, мамуля?
У Маргоськи слезы выступали на глазах, и она с усилием отвечала:
— Ничего, дочка, ничего… пройдет.
— Вы скажите, мама, чем вам пособить. Может, сбегать за кем?..
— За кем? Полно, дочка… Кто сюда пойдет?
— Есть же люди.
— Они для себя живут… Встань-ка на колени да почитай молитву, чтобы я видела…
Зося опускалась на колени возле сундучка и читала заученную молитву. Но этого ей казалось мало, и она прибавляла от себя еще просьбы, такие простодушные и горячие, что мать, слушая их, плакала.
С огромным нетерпением Зося ждала дня, когда мать встанет… и не могла дождаться. Может, завтра, может, послезавтра! Дни шли за днями, а больной не становилось лучше…
Все чаще она впадала в забытье, ничего не видела вокруг, не узнавала Зоею, которая стояла у ее постели с широко раскрытыми глазами.
Время от времени к ней возвращалось сознание, а вместе с ним толпой налетали горькие думы, терзавшие ее сильнее, чем болезнь…
— Никто не навестит меня, никто не поможет… Так и придется мне тут одной дожидаться конца. И напрасно я на дверь поглядываю: никто сюда не придет! Люди живут, а ты тут помирай…
О Ягнеске она перестала думать. Кто знает, куда она девалась? Зато о Юзке думала часто и с болью в сердце.
— Растишь дитя себе на радость… Все силы кладешь на него, стараешься, чтоб ему было получше! Кажется, сердце для него отдашь, всю душу отдашь… А захвораешь — господи боже! Валяешься, заброшенная, на соломе, а сын и не посмотрит! Настанет твой час — силы-то уходят! — и некому даже позвать ксендза, ох, некому! — причитала Маргоська. — И ни здоровья у тебя, ни радости хоть на полушку… Боже милостивый!
Потом она сквозь слезы глядела на Зоек;.
— Вот и это дитя… Останется одна, без призору… С малых лет, как я, пойдет в чужие люди… на вечные мытарства да на горе… И не жаль тебе, господи, такое дитя?