— Ты это чувствуешь?
— Нет.
— Хорошо.
Он склоняется надо мной и начинает тонкий процесс зашивания ран. Минуты текут одна за другой, я наблюдаю за ним из-под ресниц. Он сосредоточенно хмурится при шитье. Со временем мои веки тяжелеют, но я борюсь со сном.
— МакКей, — говорю я. — В чем смысл зашивать меня, чтобы сохранить мне жизнь, когда мы, скорее всего, умрем во вторник? Почему ты на моей стороне?
Киаран ухмыляется.
— Ах, эта вездесущая идея абсолютов! Неужели я хоть раз говорил, что я на твоей стороне?
— Мы охотимся вместе, — говорю я. — Мы спасаем людей. Мы собираемся вступить в войну, шансы которой не в нашу пользу. Это определенно выглядит так, словно мы на одной стороне.
Мы спасаем людей.
Я даже не знаю, почему добавила это. Это мой вид самообмана: мысль, что ночные битвы сохраняют людям жизнь, делает их в какой-то мере приемлемыми. На самом деле я эгоистка. Меня больше влечет жажда убийства, чем спасение других людей. Хотела бы я, чтобы это было не так.
Смешок Киарана звучит резко, внезапно.
— Уверяй себя в чем хочешь, но не говори за меня. Я не благотворитель. Если я и сделал что-то хорошее, то лишь благодаря своей проклятой клятве.
Я усиленно моргаю, пытаясь прогнать из глаз сонный туман.
— Твоей чему?
Его сосредоточенное и терпеливое поведение внезапно меняется, теперь его глаза горят с такой немыслимой яростью, что я не могу отвернуться. Я и не знала, как быстро могут сменяться эмоции фейри, и никогда не видела такой неприкрытой жестокости в выражении лица.
А затем так же быстро ярость ушла, сменившись апатией.
— Я убивал людей каждый день, — холодно говорит он. — Пока не принес клятву.
Я с удивлением смотрю на него. Клятва для фейри — это нечто вечное и нерушимое. Попытка нарушить ее приведет к худшей из всех возможных пыток, долгой и страшной, прежде чем фейри наконец умрет. К таким вещам невозможно относиться без почтения.
— Зачем ты это сделал?
— Ты не хочешь расспрашивать о моем прошлом, поверь, — тихо говорит он. — Некоторым вещам лучше оставаться в забвении.
Клятва, какой бы она ни была, что-то значила для Киарана. Что-то важное. Я должна узнать.
— Если не хочешь говорить о своей клятве или о своем прошлом, — тихо говорю я, — скажи мне настоящую причину, по которой ты охотишься.
Его злость снова вспыхивает, и я вижу под ней то, что могу опознать безошибочно: потеря, скрытая столетиями и столетиями ярости.
Я по собственному опыту знаю, что делает с нами горе. Как оно может нас изменить. И единственный способ контролировать его — это спрессовать глубоко внутри своей личности, где, как мы надеемся, никто никогда его не отыщет. Но оно всегда остается там. И неизбежно появится кто-то или что-то, чтобы вытащить на свет то, что мы так отчаянно пытались скрыть. Киаран сделал это со мной. А я только что сделала это с Киараном.
И теперь я почти уверена, что знаю ответ. Кому Киаран принес свою клятву и почему он охотится на фей.
Мои веки наконец опускаются. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Сознание уже затуманивается. Я еще борюсь со сном. Я должна задать этот вопрос.
— Ты так сильно любил своего человека? — спрашиваю я.
Он изумленно вздыхает. И шепчет так тихо, что я с трудом различаю ответ, прежде чем сон полностью поглощает меня:
— Я любил ее недостаточно сильно.
Глава 25
Я просыпаюсь от скрипа стула, который передвигают по деревянному полу. Потягиваюсь и открываю глаза, чтобы увидеть Киарана, который как раз собирается выйти из моей спальни.
— Ускользаешь не попрощавшись? — спрашиваю я.
Киаран замирает и поворачивает голову.
— Я не хотел тебя будить.
— Лжец. — Я поворачиваюсь на постели, для пробы, и радуюсь, обнаружив, что онемение прошло. Я чувствую себя… замечательно. И ничего не болит. — Как выглядит моя спина? Жутко?
Тяжелые подкованные сапоги Киарана ступают бесшумно. Он приближается к кровати и садится рядом со мной.
— Проверь сама.
Когда я сгибаю руку, чтобы осторожно прикоснуться к ранам, то ожидаю найти толстые швы, пересекающие следы когтей, и скользкую от крови плоть. Вместо этого я ощущаю сухую кожу с гладкими, едва ощутимыми шрамами на тех местах, где несколько часов назад были раны. Новые рубцы неотличимы от старых и дополняют коллекцию шрамов, которые уже испещрили мою спину.
— Что… — Я тянусь, чтобы снова к ним прикоснуться. Боже, даже на покрывале нет крови! — Как ты… — Я смотрю на Киарана. — Какое-то фейское лекарство?
Он пожимает плечами. Не обращая на него внимания, я отбрасываю покрывало к ногам. Все порезы, которые я заработала, пробираясь по каменистому пляжу, зажили. Стертая кожа и сорванные мозоли на моей руке разгладились. Даже раны на предплечье, там, где зубы cù sìth оцарапали меня, превратились в шрамы. Все синяки, зуд и боль исчезли.
— Ты хочешь сказать, — говорю я сквозь сжатые зубы, — что это зелье было у тебя все время?
— Конечно, — невозмутимо отвечает он.
Я помню ночи, когда добредала домой после нашей ночной охоты, покрытая кровью, своей в основном. Когда едва добиралась живой, и Деррику приходилось будить меня каждые несколько часов, чтобы убедиться, что я не умерла. Я залечивала свои раны втайне и боролась с болью, которую усиливали слои одежды и корсетов.
Киаран мог избавить меня от этой боли, но вместо этого заставил терпеть ее. Вся симпатия к нему из-за его смертной возлюбленной мигом проходит, и я остаюсь один на один с ярким напоминанием о том, что он действительно может быть холодным ублюдком.
— И ты ни разу не ощутил потребности им воспользоваться, — говорю я дрожащим голосом, — во время всех тех ночей, когда я зарабатывала десятки ран?
— Этот случай был особым, — говорит он, — поскольку яд убил бы тебя.
— Удивлена, что ты этого не позволил, — огрызаюсь я.
И вновь вижу злость Киарана. Как отражение собственной. Только моя ярость горячая, а его отличается самым леденящим из видов холода. Температура в комнате падает, и, когда я вдыхаю, легкие сводит холодом.
— А что бы ты предложила в те, прошлые разы? — говорит он. — Чтобы я уносил тебя от каждого встреченного монстра? — Он медленно приближается, пока мы буквально не сталкиваемся нос к носу. — Чтобы я окутывал тебя своей защитой до тех пор, пока ты не сможешь вздохнуть и шевельнуть даже пальцем, чтобы защитить себя?
— Не преувеличивай! — рявкаю я.
— Я тренировал тебя для боя, — говорит он. — Когда мы сражались с sìthichean, как думаешь, у меня были при себе эти флаконы? Были игла и нить под рукой? Целительство не входит в число моих способностей, поэтому я учил тебя переносить боль.
Но мне уже безразличны его оправдания. Я должна узнать, что еще он от меня скрывал.
— Скажи мне кое-что. Как давно ты знал, что печать на грани разлома? — Когда он не отвечает, я спрашиваю снова: — Как давно ты знал?
Он сжимает зубы.
— Еще до нашей встречи.
— Тьфу!
Я толкаю его в грудь, скатываюсь с постели и усаживаюсь за рабочий стол. Если я ничем не займу руки, то могу поддаться соблазну выстрелить в него из электропистолета.
Я хватаюсь за наполовину законченный плечевой упор для звуковой пушки и вгоняю отвертку в одно из отверстий.
Киаран не удостаивает мою задумку даже взглядом.
— Ты считаешь, что было бы лучше, если бы я сказал тебе? Ты была поглощена горем. Ты не была подготовлена. Когда я встретил тебя, ты не умела пользоваться даже клинком.
— Боже, ты сегодня щедр на комплименты!
Его высокомерный взгляд оценивает меня с головы до ног.
— Daoine sìth будут слабее всего в момент, когда только выберутся из холмов. Это лучшее время для атаки, а ты до сих пор недостаточно сильна, чтобы биться с ними.
Мое тело замирает, шуруп выпадает на стол из застывших пальцев.
— Недостаточно сильна? — переспрашиваю я. — Я думала, что чуть раньше вполне показала, на что способна.