Вот и дом Святой Софии - величественный шестиглавый собор, которым так гордятся новгородцы. Возведенный двести лет назад еще при князе Владимире, сыне Ярослава Мудрого, и новгородском епископе Луке Жидяте, известном своей ученостью, собор с тех пор снаружи мало изменился: стены, выложенные из бесчисленного количества розовой плинфы*, белых камней разнообразной формы и размеров, скрепленных розоватым от примеси толченого кирпича известняковым раствором, стояли несокрушимо.
* П л и н ф а - тонкий кирпич, толщиной около 2,5 см, употреблявшийся древнерусскими зодчими.
Как всегда при виде Святой Софии, у Степана Твердиславича потеплело на сердце, и он подумал: «Вот так и мы, новгородцы, как камни стен Святой Софии, все разные, все не похожи друг на друга, но крепче любого раствора связала нас общая судьба».
Степан Твердиславич любил свой город, несмотря на частые мятежи и распри, с его неожиданными, подчас странными, подчас чудесными событиями, с его неизбывной силой и завоеванными вольностями, любил более всего на свете, исступленно и праведно, хотя никогда и ни с кем не говорил об этом. Но что делать сейчас? Как спасти его? Тяжелые думы одолевали посадника.
Наконец возок, подпрыгнув, въехал на просторный двор, напоминавший размерами скорее площадь, и остановился у епископских палат. Степан Твердиславич вылез из возка и огляделся. В хозяйственные и жилые постройки, в архиепископские палаты и другие помещения входили и выходили всякого рода и звания люди: монахи, ключники, птичники, тиуны, гости свои и заморские, окрестные крестьяне, дворовые холопы, вареи* и прочая челядь. Все куда-то торопились, лениво прохаживались по двору только рядовые, десятские и сотские собственного архиепископского полка, выделяясь из всех могучей статью и вооружением. Проходя мимо Степана Твердиславича, они почтительно, но достойно кланялись ему, шапки не ломали. Отвечая на поклоны, посадник усмехнулся. По виду воины эти были сущие увальни, но он-то знал им настоящую цену, знал чуть не всех наперечет и высоко ценил их воинское мастерство, верность городу и владыке.
* В а р е я - повариха.
Нынешний архиепископ Спиридон вступил на свое поприще тогда же, когда и Степан Твердиславич, уже восемь лет назад, при обстоятельствах для них не только не благоприятных, но прямо страшных. Тогда случился редкий в этих местах, а потому особенно напугавший людей трус земли, всего за пять дней до возвращения Спиридона из Киева, куда он ездил ставиться* к митрополиту Кириллу после избрания новгородским архиепископом. Мало того, в то же лето 14 мая среди бела дня затмилось ясное солнце, а потом случилось горе великое: весь богатый урожай погиб из-за ранних морозов. На Новгород и все его волости обрушился небывалый голод, который продолжался до весны. Кто мог не прослезиться тогда, видя лежащих прямо на улицах мертвецов и младенцев, изъедаемых псами?
Спиридон был избран архиепископом новгородским по жребию из трех кандидатов: его самого, Иосифа, епископа Владимиро-Волынского, и игумена Саввы Гречина. Сам же Спиридон до избрания служил дьяконом в княжеском соборе Святого Георгия в Юрьевом монастыре, расположенном как раз напротив Городища, где были княжеские хоромы, в трех верстах от Новгорода, у самого Ильмень-озера, только на другом его берегу, там, где Волхов вытекает из озера.
Степан Твердиславич, ревниво охранявший новгородские вольности, поначалу недоверчиво отнесся к ставленнику князя Михаила. Однако во время тяжелых испытаний, выпавших на их долю сразу после избрания, Спиридон вел себя так умно, осмотрительно и мужественно, с истинной заботой о городе и его людях, что завоевал особое уважение и любовь посадника. И вот сейчас, когда владыке предстоит сидеть во главе Совета Господы, где должны быть приняты не только очень важные, но и очень тяжелые решения, Степан Твердиславич хотел заранее поговорить с ним, чтобы склонить его на свою сторону.
Когда-то в далекие времена во главе Господы был князь, но уже давно это верховенство перешло к архиепископу. Правда, архиепископ, как и другие члены Господы - князь, посадник и тысяцкий, исполняющие сейчас долг, и старые посадники и тысяцкие, имел всего один голос, но от него многое зависело: ведь принятое Господой решение еще предстояло утвердить на вече. Посадник огорчался, что никого, кроме тысяцкого Микиты Петриловича, он пока не успел подготовить. Старого князя Ярослава уже неделю никто в глаза не видел, а молодой князь Александр Ярославич, которому еще и восемнадцати лет нет, бился сейчас со своей дружиной где-то на западных границах, охраняя новгородские земли от ворогов и оттачивая свое воинское мастерство.
Степан Твердиславич гордился отвагой, честностью и открытым характером молодого князя, ведь он рос на его глазах, не раз играли они вместе с Александрой, с которой были не только тезки, но и ровесники. Прошло уже десять лет с тех пор, как князь Ярослав привез из Переяславля двух своих младших сыновей, Федора и Александра. Тогда новгородцы вместо князя Михаила, внука Ольгова, призвали не в первый раз на княжение Ярослава Всеволодовича - одного из многочисленных сыновей владимиро-суздальского князя Всеволода Большое Гнездо и внука Юрия Долгорукого. С тех пор борьба между Ольговичами, потомками Олега Черниговского, и Юрьевичами, ведущими свой род от Юрия Долгорукого, терзала Новгород да и всю Русь уже многие годы. Но сейчас Степан Твердиславич был рад, что Александр где-то далеко. Он совсем не был уверен, что молодой князь с его прямотой и удалью поддержит нужное решение, а ведь в этом деле нельзя идти напролом.
Когда посадник думал о том, что в правильности своего плана ему придется убедить не только членов Господы, но и утвердить это решение на буйном новгородском вече, добиться согласия на него всех четырех великих концов города, у него сжимало сердце и холодело под ложечкой. Склонить на свою сторону Спиридона было необходимо. Только Спиридон, покоривший новгородцев своей мудростью и мужеством, может помочь ему в этом! Спиридон находил выход во время самых опасных и страшных бедствий. Взять хотя бы то, как он спас Новгород от мора во время голода восемь лет назад, когда тысячи никем не убираемых трупов лежали в домах и на улицах. Спиридон добился того, что новгородцы вырыли огромные братские могилы, в которые на телегах со всего города свозили умерших. А к коням он приставил мужа благого и смиренного - иконописца Станилу, брата Даможирова. На Прусской улице и у Святых Апостолов так было захоронено три тысячи тридцать человек.
Степана Твердиславича всегда удивляло, как этот невысокий, с виду тщедушный старичок, в чем только душа держится, ведет себя во время нередких волнений, когда вспыхивали между горожанами голка*, мятеж и нелюбовь, когда сходились в жестокой распре между собой толпы, иногда целые концы, а то и обе стороны - Софийская и Торговая. Слышалась ругань, глухой стук ударов, того и гляди, польется кровь, вспыхнет пожар, погибнут люди, здания, добро, заработанное нелегким трудом. И долго будут потом замаливать грехи тихие, присмиревшие парни, биться и исходить слезами матери искалеченных и убитых.
* Г о л к а - смута, волнение, шум, беспорядок.
Все громче гомон толпы, как рев надвигающихся волн Ильмень-озера во время бури. И вот тогда непременно появлялся Спиридон. Пеший, шаркающей старческой походкой, в шерстяной черной скуфейке, с трудом держа над собой блестящий крест в одной руке, а другой щедро раздавая благословения, входил он в толпу. И стихали, успокаивались люди, а потом с детским недоумением смотрели друг на друга, не понимая, из-за чего они только что кричали и дрались. А тех, кто в горячке не затихал и становился на пути архиепископа, тут же унимали дюжие воины из владычьего полка, неотступно следовавшие за ним. Как их хозяин благословения, так же щедро раздавали они направо и налево звонкие оплеухи и зуботычины, а кого надо и били по шее или по спине плашмя тяжелыми мечами, не вынимая их из ножен…