* С в е й с к и й - шведский.
Все молча смотрели на архиепископа, но он встал, сказал одному из вечевых дьяков:
- Вели созывать вече, - и удалился во внутренние палаты.
Степан Твердиславич погрузился в глубокую задумчивость, не видя и не слыша происходящего вокруг, не заметил он и того, как вновь появился Спиридон уже совсем в ином облачении - вместо скромной черной рясы владыка шествовал в длинной лазоревой мантии, украшенной алыми атласными полосами. На голове у архиепископа возвышалась митра с жемчужным крестом над челом. Епитрахиль* была украшена жемчугом и разноцветными каменьями. Казалось, что в этом богатом облачении, в сверкании золотого шитья, блеске алмазов, жемчуга, изумрудов, рубинов, яхонтов, хрусталя должно было совсем потеряться, сделаться неприметным худое, бледное лицо владыки. Ан нет, ничуть не бывало. Наоборот. Стало особенно заметно, что черты лица у Спиридона тонкие и правильные, что серые глаза его смотрят умно и проницательно, как бы сочувственно, сострадающе, что он прост и величав в одно и то же время. Кто теперь и подумать мог, что он был избран архиепископом из простых дьяков.
* Е п и т р а х и л ь - одно из облачений священника.
Владыка медленно прошествовал к выходу из палат. Степан Твердиславич очнулся наконец от своих дум при первых же ударах вечевого колокола и последовал за ним. Они отправились по обширному двору к площади перед собором Святой Софии, где на этот раз решено было собрать вече. Вечевой колокол продолжал громко ухать, раздавался рев труб, крики биричей: «Вставайте, люди! Вставай, славный Новгород! Вече у Святой Софии! Вставайте!» При этих звуках посадник выпрямился, расправил плечи, как будто сбросил тяжелый груз, и поднялся на вечевую степень*, где уже стояли тысяцкий Никита Петрилович и осенявший крестным знамением толпу владыка.
* В е ч е в а я с т е п е н ь - возвышение на вечевой площади.
Площадь быстро заполнялась, все новые и новые людские реки втекали с разных сторон, постепенно запружая и близлежащие улицы. Все это колыхалось, волновалось, всплескивалось отдельными выкриками, лихой песней, скрежетом металла. Бояре в меховых кожухах, новгородские купцы и иностранные гости в разноцветных одеждах, отороченных собольим мехом, разных чинов и званий вои, меньшие люди: ремесленники в кожаных передниках, мелкие торговцы, лотошники, охотники всех родов, рыбаки, свободные крестьяне, даже холопы и закупы, не имевшие права подавать голос при принятии решения, но кричавшие больше всех, всякого рода ярыжки и калики перехожие - кого только не было на площади! И все шел и шел к ней народ. У Степана Твердиславича сладко и тревожно заныло под ложечкой, но он, сдерживая волнение, поднял правую руку. В быстро наступившей тишине особенно громко прозвучал его раскатистый низкий голос:
- Слушай! Слушайте, люди, господа и братья! Слушай, Господин наш славный Новгород!
Глава IV
Всадник в красном корзно проскакал уже верст двадцать по направлению к Торжку, когда дорога отвернула от реки и углубилась в березовую рощу. И справа и слева замелькали белые стволы. Запахло какой-то особой свежестью, исходившей от деревьев, в которых начали бродить весенние соки. Сколько лет он был оторван от чар этой светлой красы! Казалось, черные зраки берез следят за ним и приветливо щурятся.
Потом потянуло дымком близкого жилья, и в вечернем сумраке неожиданно возникли как из-под земли зыбкие очертания небольшого домишка с высокой, покрытой соломой серой крышей, с притулившимися к нему хлевом и другими службами. Казалось, зажмурь глаза, а потом вновь открой их, и все это бесследно исчезнет, как сказочное видение.
Ворота были гостеприимно открыты, и верховой въехал во двор. Незлобиво забрехали собаки, а одна, смешная и лохматая, даже завертелась у ног, радостно повизгивая. Привязав лошадь к коновязи и бросив в колоду свежего сена, припасенного для проезжих рачительным хозяином, боярин направился по дорожке к дому мимо довольно высокого снежного холма, образовавшегося из гончарной печи - снег кое-где растаял на ее своде, и видны были красные кирпичи кладки.
Отворив дверь и пройдя через темные сени, путник оказался в большой светлой горнице, главное место в которой занимала печь внушительных размеров, побеленная и покрытая замысловатыми узорами. Да и все в доме, что только можно было разрисовать и разукрасить, было разукрашено и разрисовано: и детская люлька, и деревянные сундучки, и поволоки, прикрывавшие окна от сажи, и прялка, и рушники под образами, и пестрые дорожки на полу. Многочисленные резные полки были заставлены игрушками и свистульками да горшками самого разного вида и назначения, изготовленными хозяином явно для продажи. Сам же он сидел сейчас в другой части избы, у окна, в белой полотняной рубахе и портах и крутил босыми ногами гончарный круг. Из бесформенного куска глины вырастал под его руками высокий и стройный горшок, который рождался прямо на глазах. Гость смотрел на это чудо не отрываясь - подобное зрелище всегда завораживало его.
Потом гончар взял гребень и, продолжая крутить круг, украсил тулово горшка волнистыми и прямыми линиями. Отделив поддон от верхнего круга суровой ниткой, он водрузил готовый сосуд на полку сушиться перед обжигом рядом с другими такими же заготовками и собрался было отрезать новый кусок от громадного кома голубовато-белой глины, как его окликнула молодая жена, достававшая в это время из печки крутобокий горшок со щами:
- Да будет тебе, Евстигней! Дети, поди, заждались…
Только тут она обернулась и заметила вошедшего, который перекрестился на образа и низко ей поклонился.
- Батюшки! Да у нас гость, а я и не узрела! - воскликнула хозяйка, ставя горшок на середину деревянного, чисто выскобленного стола, вокруг которого сидели шестеро детей мал мала меньше - старшей было лет десять - двенадцать, а младшему не больше двух, - и каждый держал по деревянной ложке.
Все шесть пар глаз уставились на боярина, а у некоторых ребят даже рты приоткрылись от любопытства.
Тут подошел хозяин, и они с гостем отвесили друг другу поясные поклоны.
- Садись с нами за стол, боярин, не побрезгуй, небось устал с дороги, - сказал Евстигней и начал мыть руки, наклонив подвешенный на веревке, спускавшейся с потолка, медный водолей.
Отведав щей да просяной каши, выпив кринку парного молока, гость заторопился в дорогу.
- Ты часом боярышню Александру, дочь посадника новгородского, не знаешь? - спросил он Евстигнея.
- Александру свет Степановну? Как не знать! У меня брат в Новгороде сотский. Да и сам я там раньше жил, пока не нашел здесь неподалеку, на берегу Поломети, выходы глины совсем особенной. Вот поближе к ней и перебрался. Да и товар возить удобно что в Новгород, что в Торжок, что в Русу. И меня никто не минует.
- Боярышня скоро здесь будет. Дай мне бересту да писало, я ей грамоту составлю. Передашь в собственные руки. Ясно?
- Ясно-то ясно, а что ей сказать-то, от кого грамотка?
- А ничего не говори, она все сама прочтет, - нетерпеливо дернул свисающий тонкий ус проезжий, сел у окна на лавку и стал быстро писать.
Отдав Евстигнею бересту, он поблагодарил улыбчивую хозяйку за хлеб-соль, поклонился и вышел.
Хозяин проводил его на крыльцо, с немалым удивлением взглянул на мохнатую низкорослую лошадь, на которую гость взобрался как-то боком, стараясь не шевелить раненым плечом.