— Неужели это сами китайцы расписывают шелковые ткани цветами, птицами, драконами и пейзажами?
— Да, китайцы, которые первыми изобрели краски и научились с ними обращаться. Америка не была еще открыта, когда они уже целые века занимались живописью.
— Вот еще одно китайское открытие, которое надо присовокупить ко всем остальным, сэр Джеймс, — сказал Казимир, поддразнивая американца.
Янки, боявшиеся новой стычки и нового поражения, ничего не ответил.
Так как было уже довольно поздно, то они поспешили после ужина забраться в палатку. Мин Си сторожил первым, сидя возле костра, разведенного главным образом для защиты от нападения диких зверей, которых так много в этих местах.
И действительно, тигры и пантеры не замедлили появиться. Мяукая, воя и рыча на всевозможные лады, бродили они в нескольких сотнях метров от палатки. Мин Си вынужден был подвести лошадей к самому огню и привязать их к кольям палатки, а затем еще разбросать вокруг горящие головни, чтоб удержать на почтительном расстоянии наиболее отважных обитателей леса. Дикий концерт продолжался всю ночь, несмотря на то что сэр Джеймс, сменивший китайца, не раз разряжал свой карабин по сверкавшим, как угольки, глазам хищников.
Около четырех часов путешественники поднялись с ночлега и тронулись в путь по великой равнине Юньнани, по которой и ехали безостановочно целых четыре дня. На пятый день, оставив позади себя Кайюань, довольно значительный город, лежащий почти под тропиком, путешественники въехали на высоты, покрытые деревьями, носящими название яка, плоды которых весят не менее ста фунтов.
Американец, довольно часто слыхавший про эти плоды, и китаец, знавший, что они превосходны, сорвали два из них, весом в девяносто с лишком фунтов, зеленоватого цвета, с грубой, жесткой кожей и с острыми шипами. Везти плоды в таком виде было невозможно, и американец, не хотевший расставаться с добычей, разрезал их, выбирая из середины белые каштаны, имеющие приятный запах и не менее приятные на вкус, в особенности жареные.
Двадцать пятого августа всадники поднялись по склонам цепи Айлаошань — массы нагроможденных друг на друга гор, простиравшихся по самой середине провинции, разделяясь на три ветви, из которых две поворачивают к югу, прорезая Тонкий, а третья к северу, следуя по течению Юаньцзяна.
Подъем был чрезвычайно труден и утомителен: приходилось то взбираться на крутые утесы, то ехать над бездонными пропастями по узким горным тропинкам, часто прерываемым или глубокими трещинами, или быстрыми потоками, сбегавшими вниз с утеса на утес. Кое-где на вершинах гор виднелись небольшие башни, занятые китайскими солдатами, разрушенные деревушки, развалины стен, а внизу, в ущельях и на отдаленных равнинах, крепости и живописные озерки.
К полудню путешественники добрались до вершины цепи и после двухчасового отдыха стали спускаться в долину по чрезвычайно крутому западному склону гор.
Вид, открывавшийся перед ними с этих высот, был великолепен: горы, гордо возносившие к небу свои вершины; под ногами пропасти, вызывавшие головокружение; огромные леса, по всей вероятности девственные, бешеные потоки воды, пруды и озера. Далеко-далеко, на чудном зеленом фоне лугов виднелись раскиданные по долине деревушки и плантации.
Капитан, внимательно осматривавший окрестности, указывая американцу на блестевшие под солнцем желтые крыши домов лежащего внизу города, сказал:
— Это город Мынцзы, тоже, говорят, один из крупных центров.
— Очень кстати, — отвечал американец. — Пойдем туда, поищем мягкую постель и хороший обед
— Обед не стоит того, чтобы рисковать из-за него своей шкурой, Джеймс. У нас есть палатка для отдыха и сна и масса провизии, так что нам незачем туда спускаться.
— А все-таки я бы охотно заехал в Мынцзы.
— Для чего?
— Чтобы достать там котлет, гнезда саланганы и виски. Вот уже два месяца, как мы не опорожнили ни одной бутылки какого бы то ни было напитка.
— В Мынцзы вы не найдете ни гнезд саланганы, ни виски.
— Но мы найдем там говядину.
— Мы можем добыть ее себе охотой.
— На кого же охотиться в этой стране? Разве вы не видите, как все звери бегут от нас? Оно и понятно, ведь все это китайские звери.
— А вы разве забыли про тигров? — спросил поляк.
— Тигры! Тигры! — закричал американец, задетый за живое.
— Да, китайские тигры, от которых, кажется, порядком досталось неустрашимому гражданину свободной Америки, который, говорят, прятался от них на деревьях.
— Молчи, злодей! Ты смеешься надо мной, но, клянусь тебе, если только я встречу еще раз хоть одного тигра…
— Что же вы сделаете?
— Я возьму его живьем, посажу на дерево и поступлю с ним так, как его собратья поступили со мной.
Спуск по западному склону совершился без приключений, и в ту минуту, когда солнце скрывалось за горизонтом, путешественники спустились на равнину, среди которой и выбрали по возможности удобное местечко для ночлега, раскинули палатку, развели около нее костер и, наскоро поужинав, улеглись спать.
Китаец, как и прежде, стал караулить в первую очередь, сидя у огня с заряженным карабином. Вскоре начался обычный ночной концерт: рев, мяуканье, рычание, вой сливались в одну адскую симфонию. Тигры и пантеры бродили вокруг палатки и лошадей, удерживаемые от более решительных действий только огнем костра, ярко горевшего среди ночной темноты.
В полночь произошла смена часовых, и место китайца занял поляк. Казимир, видимо удивленный массой диких зверей, бродивших крутом, подкинул в костер дров, осмотрел карабин, потом уселся под деревом, закурил трубку и стал зорко посматривать в темноту, решив метким выстрелом встретить первого же хищника, который рискнет слишком близко подойти к лагерю.
Так прошло два часа; вдруг послышался продолжительный свист. Часовой быстро выпрямился, озираясь кругом, и увидел в пятистах шагах от палатки тяжелую массу, выходящую из купы деревьев и направляющуюся к болоту.
Скорее удивленный, чем испуганный, он молча поднялся, чтобы лучше наблюдать за этим совершенно незнакомым ему зверем. Странный зверь, переваливаясь, начал ходить взад и вперед, потом накинулся, как сумасшедший, на кусты и тростник, с жадностью пожирая попадающиеся растения, и, наконец, бросился на землю, катаясь на спине и потрясая в воздухе толстыми, как бревна, ногами.
Поляк задумался, а затем немного испугался, когда увидел, что странное животное галопом вернулось назад и в конце концов остановилось всего в двухстах метрах от огня, показывая отвратительную морду с длинным рогом.
— Что нужно этому чудовищу? — подумал поляк, пряча трубку в карман и хватая карабин. — Может быть, оно собирается на нас напасть?
Не зная, как быть, и мало уверенный в том, что одной пули будет достаточно, чтобы повалить эту огромную тушу, он вполз в палатку и разбудил капитана.
— Чего тебе? — спросил тот, протирая глаза.
— Там снаружи стоит огромный, ростом со слона, зверь, который кажется мне взбесившимся.
Капитан поднялся и вышел. В ста шагах от палатки стоял зверь, устремив глаза на огонь и опустив голову, как бы готовясь к нападению.
— Это носорог, — сказал капитан. — Очень и очень опасный сосед, мой мальчик.
— Он хочет броситься на нас? — спросил Казимир.
— Нет, если ты оставишь его в покое. Пока будет гореть огонь, зверь не приблизится. Спокойной ночи, Казимир, карауль хорошенько!
Капитан вернулся в палатку и оставил поляка одного. Тот подбросил еще дров в костер и, чтобы лучше наблюдать за зверем, лег на землю, держа в руках карабин со взведенными курками и положив около себя пистолеты.
— Если только он подойдет поближе, я, право, не выдержу и выстрелю, — прошептал он.
К счастью, носорог держался все время в отдалении и наконец, обойдя раза два или три вокруг лагеря, совсем ушел в болото.
В четыре часа утра поляк разбудил американца, предупредив его о близости носорога. Янки, вместо того чтобы испугаться, весело потирал руки.