— Проклятое животное! Придется опять нырять, чтобы выйти?
— Да, Джеймс, а ныряя мы подмочим ружья и револьверы.
— Я нападу на них со своим bowie-knife.
— Чтобы им легче было нас убить?
— Кто же тогда пойдет узнать, что это за люди?
— Я, — отвечал Мин Си.
— Браво, мой маленький канонир, — сказал капитан. — Ты лучше нас разберешься, разбойники это или честные торговцы.
Китаец разделся и бросился в воду, быстро спадавшую. Ориентируясь по отсвету огня, который играл на сталактитовых утесах, он направился к галерее, напротив которой и остановился.
— Что ты видишь? — спросил нетерпеливый американец.
— Большой костер, сэр Джеймс.
— Если тебе понадобится помощь — только крикни.
Китаец не ответил и поплыл вдоль галереи с удвоенной осторожностью, стараясь не шуметь. По мере того как он продолжал плыть, он все отчетливее слышал голоса, восклицания, шумный смех и ржание лошадей.
Он нырнул под мертвую лошадь и проплыл до колонны, за которую и спрятался. Оттуда хорошо был виден большой костер, который пылал почти перед самой галереей, а вокруг него сидели на камнях и лежали на земле десять или двенадцать человек свирепого вида, одетых в грязные и изорванные голубые симары с широкими рукавами, подпоясанные желтыми поясами, и вооруженных луками, саблями, ножами, пистолетами и старинными аркебузами с фитилем и кремнем. Маленький китаец сразу понял, что эти мерзкие рожи принадлежат тонкинским разбойникам.
Несколько минут он продержался, слушая кровавые истории, которые рассказывали эти люди — истории грабежа, преступлений, битв и засад; потом опять спустился в воду и вернулся к утесу.
— Ну? — спросил американец, помогая ему взобраться. — Что ты видел, мой маленький канонир?
— Разбойников самого худшего сорта, сэр Джеймс, — отвечал китаец.
— Много их?
— Целая дюжина.
— С лошадьми?
— С лошадьми и хорошо вооруженные.
— Джорджио, что если нам на них напасть?
— Глупости, Джеймс, — отвечал капитан.
— Если они не уберутся, то ведь и мы отсюда не выйдем.
— С некотор…
— Тише! — сказал поляк.
Капитан и американец умолкли и стали прислушиваться. Слышались топот и ржание лошадей, крики бандитов и хлопанье их коротких кнутов.
— Уезжают, — сказал китаец, который внимательно прислушивался, пригнувшись к самому краю утеса.
— Да, уезжают, — подтвердил и капитан.
— Какое несчастье! — воскликнул американец, вздыхая. Крики и ржание быстро удалялись, а огонь угасавшего костра начинал бледнеть.
Капитан и его спутники, нагрузившись ружьями, попонами, одеждой, тем немногим провиантом, который у них еще оставался, и котелком, что так чудесно спас американец, покинули утес и направились к галерее.
Две минуты спустя четверо путешественников, избежавших наводнения, смерти от недостатка воздуха и, наконец, нападения разбойников, появились в гроте, который был уже совершенно сух и где еще догорало несколько головешек. В два прыжка очутились они у выхода.
Двенадцать бандитов летели на своих лошадях по направлению к северу с такой быстротой, что в несколько минут исчезли с горизонта.
— Куда они направляются? — спросил американец у Мин Си.
— К Юньнани, — отвечал китаец.
— Где находится эта новая провинция?
— Смотрите туда. Видите вон ту линию гор? Эти горы отделяют провинцию Гуанси от Юньнани.
— Так, значит, завтра мы очутимся в новой стране?
— Да, если Верховное Существо нам поможет.
— Оно нам поможет, мой храбрый китаец, — сказал капитан. — Итак, еще немного отдыха, а завтра мы ускоренным маршем направимся прямо в Юаньян.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Пагода Швемадо
I. Миао
Провинция Юньнань — одна из самых обширных, плодородных, красивых и вместе с тем наименее известных провинций великой Китайской империи.
Начинаясь сразу же за Гуанси, она лежит между 21°40′ и 28° северной широты и 96° и 103° восточной долготы и занимает пространство длиной в двести, а шириной около ста пятидесяти миль. В административном отношении она подразделяется на двадцать фу, или департаментов, названия которых едва ли кому известны, и даже на географических картах их границы не указаны точно. Часть этих фу густо населена, а остальные почти совершенно безлюдны и до сих пор остаются в своем первозданном состоянии. Зато пересекающие их цепи гор богаты залежами золота, серебра, рубинов, сапфиров и других драгоценных камней; в долинах и по склонам гор растут драгоценные деревья, из сока которых добывают гумми, а также разнообразные лекарственные растения, которые вывозятся в громадном количестве за границу. Городов немного — все их можно пересчитать по пальцам, но они очень многолюдны и служат центрами промышленности. Так, например, город Куньмин с населением около двухсот тысяч человек, являющийся административным центром провинции, славится развитым в нем искусством обработки металлов и производством ковров и шелковой материи, известной в Китае под именем tonhaitoanesc.
Прочие города хотя и не так велики, но тоже играют важную роль в жизни провинции, и среди них не последнее место занимает Юаньян, где отважные путешественники, предводительствуемые капитаном Джорджио Лигузой, надеялись если не найти, то, по крайней мере, напасть на след знаменитого меча азиатского бога и выиграть пари в двадцать тысяч долларов, заключенное Лигузой с боливийцем Кордонасо.
Вот уже целых пятнадцать дней, как капитан и его товарищи — Корсан, поляк и маленький канонир-трубач, оставшиеся целыми и невредимыми после наводнения, шли по этой громадной провинции, то пробираясь в горах по едва заметным тропинкам и переплывая на плотах через водные потоки, то попадая на необозримые равнины или в густые, почти тропические леса, в чаще которых таились дикие звери, начиная со свирепого тигра и страшного носорога и кончая менее грозными, но все-таки очень опасными из-за своей многочисленности тапирами.
В середине августа мы находим наших путешественников у подножия горной цепи, вершины которой уже ясно вырисовывались, несмотря на темноту ночи. Но, Боже, во что они превратились! Изнуренные за время долгих переходов разного рода лишениями и пожелтевшие от вредных болотных испарений, они казались лишь тенью тех отважных искателей приключений, которые отправились на поиски священного меча Будды.
Несчастные к тому же терпели голод. Вот уже целых двенадцать часов они испытывали ужасные муки голода: ни горсти рису, ни щепотки чаю, ни глотка водки.
— Господин повар, — спросил американец, не потерявший еще своего чувства юмора, — что вы мне дадите на ужин?
— Глоток свежей воды и кусочек сахарного тростника, — отвечал поляк.
— Уф! Скверно, однако, черт возьми! Вот уже целых три дня мы питаемся этой дрянью. Если ты и дальше намерен угощать нас в том же духе, то я, ей-Богу, умру с голоду. Понимаешь ли ты это? Я умру с голоду! Нет ли у тебя хоть котлетки или гусиной лапки?
— Даже и голубиной-то нет.
— Однако это становится серьезным.
— Я и не спорю.
— Если я лягу спать без ужина, то завтра утром буду мертв. Ни одного животного в пределах видимости, даже ни одной птички! Так нельзя дальше жить, мой дорогой Джорджио, а потому объявляю вам коротко и ясно, что если я еще встречу какое-нибудь селение, то я больше не пройду мимо и припасу себе провианта на все двенадцать месяцев.
— Ну, так вас и заберут, — сказал капитан. — Достаточно будет нам показаться в какой-нибудь деревушке, чтобы все жители взялись за оружие и заорали: смерть иностранцам! В реку их! Бей! Жги!..
— Ну, как вам угодно, а я, повторяю, не стану больше прятаться и готов скорее бороться и с жителями, и с солдатами всей Китайской империи, чем голодать. Какого черта! Да вы посмотрите, на что мы стали похожи! Ноги почти отказываются мне повиноваться, желудок постоянно пуст, зубы гниют от постоянного употребления сахарного тростника, который уже столько дней составляет главное и единственное блюдо наших скудных обедов.