Дымка времени, окутывающая мальчика, незаметно таяла, и он начинал с живостью крутиться около нас. Вслед за этим и Она мало-помалу становилась бесстрашной жизнерадостной двенадцатилетней девочкой.
Рядом с ней я всегда находился в плену воспоминаний. Даже если мы заговаривали о чем-то другом - о погоде, политике или модном фильме, - это длилось недолго, и мы быстро возвращались в прежние места. В летний особняк детства.
- Как-то раз меня пригласили к вам на ужин, - убирая со щеки прядь волос, сказала она. и выражение лица у нее при этом было такое, словно ей вспомнилось нечто важное.
Мы сидели на веранде, пристроившись в углу, чтобы не мешать больным.
- Была жареная курица. Лето, а получалось как Рождество. Я впервые ела такое изысканное угощение и страшно волновалась.
- Когда к нам на дачу приглашали гостей, всегда подавалась жареная курица. Покупали у соседских крестьян и зажаривали в духовке. Это было единственное, что могла приготовить мама.
Почему ее в тот день пригласили к нам на ужин, я, конечно, забыл. Со мной такое всегда. Конкретные причины, обстоятельства помню очень смутно. В памяти всплывают только картины с ее присутствием.
У мамы прекрасное настроение, она все время улыбается. «Вот было б радости, будь у нас такая девочка, как ты», - беспрестанно приговаривает она одно и то же. Отец, как всегда, пьет виски. Брат еще совсем маленький, даже с куриными косточками сам справляться не умеет.
- У тебя волосы золотым светятся,- вдруг говорит он девочке.
- Да?
Голос ее звучит безразлично, Очень хочется одарить братца неприязненным взглядом. Странное раздражение охватывает меня. Сам-то я уже давно заметил, что на солнце ее волосы изменяют цвет и кажутся светлее. Такие мгновения были до того прекрасны, что в них нельзя было вторгаться, и я боялся произнести это вслух. Братишка же взял и выпалил, а теперь сидит себе да облизывает жир с пальцев.
- Все дело в лекарстве от астмы. От него цвет волос ослабевает, - произносит она.
Больше никто об этом не заговаривает.
Мимо тихонько проходит медсестра. Раскинувшийся на складном кресле больной широко зевает. Из трубы над кухней поднимается тонкая струйка дыма.
Из- за деревьев появилась кошка. Остановилась у наших ног, словно заранее присмотрела себе место. Улеглась. Та самая кошка, которая чересчур растолстела и теперь у нее сахар в моче. Жира на животе в избытке, лапы еле сгибаются, пристроила их кое-как. Черные кружочки на брюхе растянулись в овальные пятна.
Она вынула из кармана платья виниловый пакет, достала печенье и положила перед самым носом кошки. Та жалобно мяукнула, приподнялась и, ухватив печенье передними лапами, съела. Довольно заурчала.
- Это печенье - наше любимое лакомство… - Произнесла Она, как бы разговаривая сама с собой.
Я промолчал о том, что кошка на диете.
- Мой Пим в то лето на даче умер.
- Да, я тоже сейчас про него вспомнил.
Ее любимый кот умер внезапно. Это был породистый степенный перс. Кажется, у него было что-то вирусное. Я вырыл для него могилу под финиковой пальмой.
- Мальчику ведь под силу большую могилу вырыть, глубокую. А то бродячие собаки раскопают. И не сможет бедный Пим, как положено, гнить себе глубоко в земле.
Пока я работал лопатой, она держала тельце Лима на руках. Сейчас расплачется, тревожился я, но она укладывала Пима на дно ямы, укрывала его одеяльцем, пристраивала любимое печенье, засыпала сверху землей, а слез у нее не было. Даже не моргнула ни разу. Когда могила была засыпана, Она плотно утоптала землю, словно хотела этим помочь Пиму как положено гнить глубоко а яме. Натоптавшись, она в конце концов сказала «спасибо».
Вспоминая прошлое, я подумал, что в то лето было много смертей. Сперва от сердечного приступа умер старик-управляющий. Первое, что сделала наша семья, приехав на дачу, это отправилась на похороны. Потом с поля для гольфа смыло химикаты, и в болотце погибли все крабы. Как-то утром, проснувшись, мы обнаружили в умывальном тазу утонувшего мышонка. В саду засох куст кизила. Отец пил все больше и больше, признаки предстоящей зимней трагедии уже ощущались в его пьяном дыхании. Соседская курица стала угощением у нас на столе. И наконец, похоронили Пима.
Она дала кошке еще одно печенье. Кошка опять мяукнула и съела его. Принялась еще и за крошки, упавшие в траву.
- С тобой я почти забываю, что здесь все пронизано смертью.
Размышляя о многочисленных смертях того лета, я вслух произнес совершенно противоположное, но высказал свои искренние чувства.
- Это место не пронизано смертью. Это мост. Для тех, кто уйдет туда, и для тех, кто еще сюда вернется.
С этими словами она убрала печенье в карман. Кошка долизала крошки и важно разлеглась.
- Пора потихоньку возвращаться к вышиванию.
- Когда закончишь?
- Наверное, уже скоро, - немного подумав, ответила она и поднялась. Чуть притененный солнечный свет освещал ее профиль. Внезапно ее волосы блеснули золотом. Я еле удержался, чтобы не погладить их.
- Если вам надо еще что-то кому-то сказать, лучше это сделать сейчас. Скоро сознание покинет вас.
Голос врача звучал мягко, и нас с мамой миновало ощущение внезапно обрушившегося жестокого приговора.
- Я поняла, - покорно ответила мама.
- Я еще зайду потом.
Правой рукой врач погладил ее по щеке и ушел из палаты.
Мама уже не могла сидеть в кресле-каталке и грелась на солнце на веранде, лежа в постели.
- Если свет мешает, скажи. Я поставлю кровать по-другому,
- Все хорошо.
Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Я сел рядом.
Незаметно летняя жара пропала, задул сухой ветер. Окна во всех палатах были распахнуты, занавески вздувало. Было даже видно, как в комнатах гладят, чистят фрукты, причесываются. Над травой летали стрекозы.
Мама, казалось, дремала. Время от времени я наклонял к ней лицо и проверял дыхание. Иначе мне было тревожно. Я ведь совершенно не представлял себе, как наступает он, миг смерти. Приходит ли он внезапно, неожиданно или плавно и мягко нисходит на человека.
Солнечный свет щедро освещал укутанное в одеяло тело. Неестественно маленькое, ссохшееся.
Кажется, чуть протяни к нему руку - и там, в груди все замрет. Я снова приблизил к ней лицо. Легким шелестом откуда-то издалека доносилось ее слабое дыхание.
Мы сидели в комнате волонтеров. Была поздняя ночь, и за окном стояла черная тьма. За дверью никого не было слышно, только по коридору время от времени проходила ночная сестра.
- Как тихо,- сказала Она, работая иглой.
- На сегодняшнюю ночь умирающих нет, - ответил я.
Самое шумное время здесь бывало, когда кто-то из пациентов умирал. Миганье машин медицинской службы, телефонные звонки, скрежет тормозящих такси, прибывающие родственники, рыдания…
Странно, но мысль о смерти появляется лишь в те тихие ночи, когда никто не умирает.
- А ты что сидишь здесь так поздно?
- Хочу сегодня закончить. Осталось немного.
Действительно, почти все покрывало уже было расшито. Она закончила еще один узор, освободила пяльцы и снова аккуратно установила их там, где оставалась работа. Когда нитка кончалась, она доставала из красной корзинки моток и вдевала новую.
Ей всегда удавалось ловко попасть в ушко, она никогда не промахивалась и не блуждала ниткой вокруг иглы.
- Тебе не мешает, что я сижу рядом?
Она была так сосредоточена, что я забеспокоился.
- Ну что тут может мешать.
Она на мгновение подняла голову и тут же снова вернулась к вышивке. Я успокоился и продолжал наблюдать за ней.
Под рукой стояла корзинка с множеством диковинных штучек непонятного назначения. Пластмассовые шпильки, металлические защепки, какие-то палочки в форме карандаша, маленький прозрачный футлярчик - все аккуратно на своих местах. На каждой, даже самой маленькой, вещичке - ее название.
Минуло уже двадцать лет, а эта корзинка совсем не постарела. Красная краска на ней не поблекла, металлический замочек блестит, отчетливо видны все надписи.