- Подружка, да?
- Да нет. Если ты на секс намекаешь, то ничего такого не было.
- А «расходы на жизнь»?
- Ну как же, раз в бланке есть графа, надо же было что-то написать. Мне на почте сказали, что чаще всего пишут так.
Дальше излагаю своими словами.
С «Харука-тян» Жюли познакомился в баре, который называется «Шалфей». Это такой «голубоватый» притончик, который принадлежит бывшему соученику Жюли. «Я-то сам, - говорит, - не голубой, но ходить туда любил. Много людей искусства, атмосфера такая раскованная». Харука тоже частенько туда наведывалась. У нее было много друзей среди гомиков. Она училась на певицу. На шансонье. Голос у нее, правда, был так себе, не Эдит Пиаф. «Она, - говорит, - любила песни со сложным текстом. Особенно Лео Фере и Сержа Гензбура». Ну вот, а затем, стало быть, наша «Харука-тян» укатила доучиваться в Париж. «Мы с ней, - говорит, - музыку вместе слушали, в театр пару раз сходили, только и всего». А потом Харука начала писать письма, просила денег в долг. Сначала робко, затем осмелела - будто так и надо. Уроки там, в Париже, оказывается, жутко дорогие. За телефон надо заплатить. Костюм для выступлений купить. Долг по квартплате внести, и т. д.
- И ты ей отвалил два с лишним миллиона? - спрашиваю.
- Не отвалил, а одолжил.
- Два миллиона!
- Человек, старый друг на чужбине загибается, а я буду деньги считать?
- Нормальная женщина у мужчин денег не занимает.
- Нормальная-то да…
- Есть родители, родственники, подруги.
- У нее. по-моему, никого нет. Об отце Харука-тян никогда не рассказывала, а мать с каким-то мужиком давно уехала на Кюсю.
Я представила, что у меня нет папика. Мамочка смылась. Что бы я стала делать? Тоже по друзьям побираться? Наверно, Ладно, думаю, допрос окончен.
Прошло несколько дней - без происшествий, Ситуация требовала времени на обдумывание. Из нас двоих роль скандалиста отведена мне. А для вживания в образ нужно время. Три дня я размышляла, могу ли я удовлетвориться таким объяснением. В схватках с папиком мой бойцовский пыл порядком порастратился. Силы поиссякли. Надо было тратить их с умом. Сердце говорило: «Не верь. Врет». Из потайного шкафчика души я выдвинула новый ящичек: ревность. Ревность бывает трех фасонов: «мини», «миди» и «макси». Я решила выбрать «миди». Но пусть не думает, что я ревную.
Выждав три дня, я провела повторный допрос. Результат почти тот же.
Еще через четыре дня повторила. Ответ был почти такой же.
Почти. То есть не совсем. Каждый раз Жюли слегка менял версию, и эта эволюция шипами вонзалась мне в самое сердце.
«Да она просто хорошая знакомая».
«Нет, ну конечно, я к ней очень хорошо отношусь».
«Хотелось поддержать талантливого человека».
Моя ревность из «миди» постепенно переросла в «макси». Потом шлейфом поволоклась по полу. Как говорится, реакция зала стимулировала игру актера.
- Если ты ей посылал деньги из чистой филантропии, то почему перестал, когда мы решили жить вместе?
- Да я не собирался кормить ее всю жизнь. Просто так уж вышло, что одно время я посылал ей деньги каждый месяц. Но она, само собой, жила не только на мои переводы. Харука-тян - гордая.
- Как же она теперь без «расходов на жизнь»? Значит, это я виновата, что человек подыхает с голоду на чужбине?
А сама думаю: ну его к черту. Уеду.
- Да нет. Просто я очень серьезно отношусь к нашей с тобой совместной жизни. Поэтому никаких денег никому больше не шлю.
Взял меня, подлец, за ручку, к сердцу прижимает. А ладошки потные. От вранья потеют.
- Ну как же - хорошая знакомая, талантливый человек. Валяй подкармливай ее дальше. Не буду вам мешать.
И прямым ходом - под родительский кров, даже ничего с собой не взяла.
У папика подскочило давление, вскоре притащился Жюли. Снова те же вопросы, те же ответы. Бойцы выбились из сил.
Для Жюли весь этот скандал был громом среди ясного неба.
Для папика любовной ссорой.
Я же чувствовала себя любознательной мартышкой, очищающей луковицу и льющей горькие слезы.
Новый год все действующие лица встретили в одиночестве. Мы с папиком, правда, под одной крышей, но чуть не загрызли друг друга.
Перед Рождеством я встречалась с мамочкой. Хотелось излить душу кому-нибудь, кроме папика. Когда родительница прибыла на место встречи, я чуть не ахнула: за год она постарела лет на десять. Корни волос, крашенных в каштановый цвет, все сплошь седые. На кофте спереди пятно. Губы намазаны помадой кое-как. Прямо другой человек.
- Ты что, - говорю, - теперь одна живешь?
- Да. А что, сразу заметно?
И в рев. Слезы - как горошины.
- Не связывайся с молоденькими, доченька. Рано или поздно сбежит, подлец, к бабе помоложе.
И давай поливать своего Тэруо-сан. С такой лютой ненавистью, что я подумала: наверно, она и в самом деле его любила. Мне даже ее жалко стало.
Я вспомнила одну передачу по телевизору. Про семидесятисемилетнюю старушку, хозяйку крошечной забегаловки, Так - стойка, два стула, сортир во дворе. Крутая лесенка наверх. Там каморка, в которой старушка ночует. Не комнатенка, а чистый музей: какие-то допотопные стульчики, столики, За несколько десятилетий хозяйка ничего не сдвинула ни на миллиметр. Все осталось, как было при Нем. Он был младше ее на двенадцать лет. Вместе они прожили десять, хотя все вокруг сплетничали и говорили про них гадости.
В углу каморки пожелтевшая фотография: ей сорок семь, ему тридцать пять. Счет из гостиницы тридцатилетней давности. Они ездили в Хаконэ. Номер стоил три тысячи иен. Платила, конечно, она. Запись в старушкином дневнике: «Недавно видела счастливую пару. Сколько воспоминаний».
Лицо у бабуси жутковатое: алое пятно помады поверх белил. Счастливое или несчастное - сказать трудно.
Из своих семидесяти семи лет она жила по-настоящему только десять. Она и сейчас живет в том десятилетии.
Что же это, думаю, мы с мамочкой такие дуры несчастные? Чуть было не сказала ей: «Раз ты теперь одна, возвращайся домой». Но не повернулся язык. Про Жюли так ей ничего и не рассказала.
После Нового года появилась работа. Мне назначили встречу в кафе над книжным магазином. Я прибыла на станцию за целых полчаса. Шла по улице не спеша, разглядывала в киосках журналы. А перед самым магазином остановилась как вкопанная - и не могу больше ни шагу сделать, Что это, думаю, со мной?
Зашла в телефонную будку, изображаю, что звоню куда-то, - торчать в автомате без дела неприлично. Нажимаю кнопочки, шевелю губами - будто с. кем-то разговариваю. Похожа при этом на задыхающуюся рыбу.
Потом не выдержала. Сунула в прорезь магнитную карточку и набрала его номер.
- Понимаешь. - говорю, - тут работу предлагают. А у меня ноги отказали. Опаздываю уже.
Пока все ему по порядку объяснила, минут пятнадцать прошло. А вечером переехала к нему обратно.
Но что- то во мне сдвинулось. По-моему, я просто заболела. Болезнью под названием «харукамания». Мне неудержимо хотелось знать про эту женщину абсолютно все. Я приставала к Жюли, чтоб он мне показал все ее письма и открытки. Про погоду, про природу. «Тут тоже полно педиков». «Спасибо за перевод». «Целую, не болей».
Я никогда не была сторонницей феминизма. Вообще терпеть не могу всякие «измы». У меня не хватает мозгов гордиться тем, что я женщина. Я дочь паника, от которого сбежала жена, и мамочки, от которой сбежал любовник. Во всем, что касается противоположного пола, я безнадежная идиотка.
Сколько себя помню, всегда и за все платила в складчину с кавалерами. Да что у меня были за кавалеры? Сначала студенты из школы искусств, потом зеленые художники. Денег у них отродясь не водилось. Постепенно зеленые художники наливались цветом, взрослели, но богаче от этого не становились. Кошельки у них оставались такими же тощими, как в студенческие годы.
Жюли, конечно, не назовешь обычным работягой, который с утра до вечера просиживает штаны на рабочем месте, но из всех моих былых дружков он самый устроенный. Работает в трех еженедельниках, заколачивает по пятьсот тысяч в месяц. Правда, без премиальных.