Повстанцы появляются неожиданно. На ритуальном празднике — Дне Единогласия — имитирующем выборы, но с известным заранее исходом (каждый раз единогласно переизбирают Благодетеля), совершилась «величайшая в истории катастрофа»: тысячи рук проголосовали «против». Несколько дней спустя Д, ведомый 1-330, попадает за Зеленую Стену, в населенный покрытыми шерстью людьми, наполненный звуками, запахами и цветом мир. Его возлюбленная — один из лидеров подрывников (они называют себя Мефи), действующих внутри Единого Государства. Д берется помочь им захватить Интеграл. 1-330 приходится постоянно бороться с его закругленным еще мышлением:
— Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, — это революция?
— Да, революция! Почему же это нелепо?
— Нелепо — потому что революции не может быть. Потому что наша — это не ты, а я говорю — наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому… […]
— Милый мой: ты — математик. Даже — больше: ты философ — от математики. Так вот: назови последнее число. […]
— Но, 1, — это же нелепо. Раз число чисел — бесконечно, какое же ты хочешь последнее?
— А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней — нет, революции — бесконечны. Последняя — это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо — чтобы дети спокойно спали по ночам…
Обеспокоенное Государство тем временем устраивает обыски, аресты и в спешном порядке объявляет массовую Великую Операцию по удалению фантазии. Захват Интеграла срывается — заговор был раскрыт. Д вызывают к Благодетелю, который пытается убедить его, что он был нужен Мефи только как строитель Интеграла. Всеми отвергнутый как предполагаемый доносчик и, в то же время, недонесший, Д наконец идет в Бюро Хранителей и рассказывает все, что ему известно о Мефи, но Хранитель оказывается одним из повстанцев…
И все же Д схватили и подвергли Великой Операции. Обновленный, не сомневающийся более ни в чем, Д-503 рассказывает Благодетелю все о «врагах счастья». 1-330 в его присутствии в Газовой комнате-каземате отказалась давать показания. Но Д не унывает — завтра Мефи поднимутся по ступеням машины Благодетеля, «потому что разум должен победить».
В 1921–1923 годы Замятин безуспешно пытался опубликовать недавно законченный роман в СССР. Публикация в пражском «журнале политики и культуры» «Воля России» (1927, № 2) романа «Мы» стала самой скандальной в истории этого основанного эсерами издания. Редакция (чтобы избавить автора от неприятностей) представила отрывки романа как обратный перевод с чешского и английского изданий. Публикация стала победной точкой в споре, поставленной журналом «относительно возможности существования неказенной литературы в Советской России» (А. М. Зверев).
1929 год, названный Сталиным «годом великого перелома», ознаменовался целым рядом репрессивных мер против «непролетарских» науки и искусства. В конце августа 1929 года началась кампания против Пильняка и Замятина, руководителей московского и ленинградского отделений Всероссийского союза писателей (ВСП). По мнению слависта Л. С. Флейшмана:
«…эта компания ввела и закрепила специфические формы всей будущей литературной жизни Советской России. Именно с нею была связана ликвидация литературно-художественных группировок и последняя замена их единым «союзом» писателей — неким аналогом «коллективизации» сельского хозяйства. […] Можно со всей категоричностью утверждать, что это была первая в истории русской культуры широко организованная кампания не против отдельных литераторов или текстов только, а против литературы в целом и ее автономного от государства существования».
Кампания была необычной по своей организации (на государственном уровне). Кроме того, впервые предлогом для осуждения писателей стала публикация их произведений за рубежом.
Начал кампанию статьей «Недопустимые явления» в «Литературной газете» (1929, № 19) Борис Волин. Издание произведений советских авторов в «белогвардейской прессе», по его словам, создавало «впечатление подлинного сотрудничества наших писателей с белой прессой». Пильняк, наученный историей с «Повестью непогашенной луны» (см.), сразу же отказался от берлинской публикации повести «Красное дерево». И тут же, на страницах «Литературной газеты» (1929, № 20), назвал имена нескольких писателей (в том числе М. Шолохова, Ю. Тынянова, К. Федина), чьи произведения вышли за границей. Редакционная статья в том же номере призывает к массовому покаянию:
«Что в Советском Союзе сказали бы про инженера, врача, биолога или химика, который, сделав важное открытие в своей области или разработав новое изобретение, продал бы его сначала за границу? Ведь прав был бы тот, кто такого изобретателя назвал бы предателем интересов Советского Союза, вредителем. Писательская продукция, как и всякая иная творческая продукция, — принадлежит Советскому Союзу прежде всего. Что же следует сказать, когда творчество автора, проданное за границу, направлено своим острием против Советского Союза? Ведь это же вредительство квалифицированное! Мы надеемся, что другие писатели, упомянутые Б. Пильняком, сообщат через «Литературную газету» советской общественности, как и в каком виде их произведения попали за границу и как они к этому недопустимому (мягко выражаясь) явлению относятся».
Партийный деятель и литературный критик Борис Ольховский вторил Волину в «Комсомольской правде» (1929, 31 августа), называя Пильняка писателем, который «окончательно порвал с попутничеством пролетарской революции […] и стал «попутчиком» буржуазной контрреволюции».
Было принято считать, что инициатором травли была РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), самая бескомпромиссная по отношению к «попутчикам» литературная организация своего времени. Однако и условность предлога (советские писатели и до и после 1929 года печатались за границей) и скоординированность публикаций по «делу» в печати предполагают иной масштаб кампании.
Ободренные газетными публикациями, протесты начали высказывать — одно за другим — литературные объединения. Сибирская литературная группа «Настоящее» потребовала высылки писателей из Советского Союза.
Сначала ленинградское, а затем московское отделения ВСП были вынуждены осудить своих руководителей. Единственной возможностью борьбы оставался индивидуальный протест: 21 сентября 1929 Борис Пастернак и Пильняк заявляют о выходе из членов ВСП, в октябре заявления об уходе подают Михаил Булгаков и Анна Ахматова, позже — другие писатели.
Несколько позже покаяться и работать вместе с советской общественностью со страниц «Литературной газеты» предлагалось и Замятину. Однако Замятин наотрез отказался от покаяния — он заявил о выходе из ленинградского отделения Союза писателей и написал в редакцию «Литературной газеты» издевательское письмо. Он утверждал, что публичного признания ошибок и отказа от своего произведения не требовала даже царская цензура.
Позже, в 1931 году, в письме Сталину Замятин описывал историю травли, называя себя «чертом советской литературы»:
«Для истребления черта, разумеется, допустима любая подтасовка — и роман, написанный за девять лет до того, в 1920 году — был подан рядом с «Красным деревом» как моя последняя, новая работа. Организована была небывалая еще до сих пор в советской прессе травля, отмеченная даже в иностранной прессе: сделано было все, чтобы закрыть для меня всякую возможность дальнейшей работы. Меня стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги запрещены были к выдаче из библиотек. Моя пьеса («Блоха»), с неизменным успехом шедшая во МХАТе 2-м четыре сезона, была снята с репертуара. Печатание собрания моих сочинений в изд[ательст]ве «Федерация» было приостановлено».
К концу 1929 года сообщения о кампании появились во многих зарубежных изданиях. Неожиданно Горький в статье «О трате энергии» осудил разгоревшийся скандал: