— Меня девушка тоже поразила своей наивностью, — проронил Ярослав. — Да, но чем все закончилось?
— Их задержали, составили протокол. Из расспросов жандармы выяснили местонахождение родителей. Дали телеграмму в Вену. Приехали перепуганные папа, мама, какие-то родственники. Узнав, в чем дело, горько упрекали деток, которые опозорили их. Профессор принес извинения жандармскому полковнику, представил ему верительные грамоты и рекомендации тифлисского губернатора, публично корили дочку и сына, заставили поклясться, что они «эту гадость» никогда читать не будут. Наших «конспираторов» отпустили на поруки и разрешили следовать дальше.
— Да, действительно, мир тесен, — задумчиво проговорил Ярослав. — Вот и у нас с вами нашлись общие знакомые. Хотя… Каринэ на мое письмо почему-то не ответила. Я терпеливо ждал… тревожился. Написал ей еще два письма, от нее — ни слова. Тогда… тогда я обратился к ее отцу. Тот тоже промолчал. Но я надеялся, ждал… Написал несколько писем, да так и не отправил их. Признаться, я и казнил себя, и оправдывал… Ведь я дал Каринэ адрес, она могла бы сама написать, если даже мое письмо не дошло.
— Каринэ не могла вам писать.
— Почему?
— Она не получала ваших писем. Ее вскоре арестовали. Как ни горько признаваться — из-за меня. Каринэ встретила меня на вокзале в Москве, куда приехала на рождественские каникулы погостить у дяди. На перроне вокзала я передал ей небольшой чемодан, назвав адрес, куда нужно отвезти его. И в то же мгновенье нас схватили жандармы. Вероятно, за мной следили из самой Женевы. Я просидел в тюрьме год, а затем меня опять сослали в Сибирь. Вскоре я бежал. Товарищи достали заграничный паспорт, и мне удалось выехать в Мюнхен.
— А Каринэ?
— Она просидела в тюрьме около двух лет, а потом ее выпустили.
— Вот почему она не писала…
— А ваши письма… Их мать передала Каринэ недавно.
— Понимаю… Но где она теперь? Как мне ее разыскать?
— Теперь у нее другая фамилия.
— Вышла замуж?
— Нет, нет!
— Пока меня не покинула смелость, прошу вас, дайте мне адрес, хочу ей написать, — в радостном смущении проговорил Ярослав.
— Ваше письмо, к сожалению, не найдет ее.
— Вы хотите сказать… она опять арестована?
— Нет, наоборот, я надеюсь, что скоро вы будете иметь возможность увидеть ее здесь, во Львове.
Прощаясь, Гай напомнил:
— Завтра в девять вечера буду у вас.
Глава третья
ЗНАКОМЫЙ ГОЛОС
По дороге домой Ярослав встретил университетского товарища Тараса Коваля, сына лесоруба из прикарпатского села Яблоница. Ярослав рассказал ему о знакомстве с Кузьмой Гаем и его просьбе к членам студенческого социалистического кружка.
— Я готов, — не колеблясь, согласился Тарас. — Завтра с лекции профессора Грушевского можно уйти. Думаю, нас человек пять отправится на тартак[46] барона Рауха.
На оживленной улице Рудольфа, возле дома под номером одиннадцать Тарас взял Ярослава под локоть и сказал:
— Зайдем к Яну Шецкому. Я уверен: завтра он тоже пойдет с нами.
— Не хотелось бы идти к нему… — уклончиво ответил Ярослав.
— Или тебе одиннадцатый номер не по душе? — засмеялся Тарас. — Ведь не тринадцатый! Пойдем. Он мне рассказывал о ваших детских годах, драках и очень сожалел, что все так по-дурацки вышло.
Ярослав сделал вид, что не расслышал последней фразы.
Еще зимой, спеша на лекцию, Ярослав в вестибюле университета с разгона налетел на высокого, стройного студента. И как же он удивился, когда студент обернулся к нему, и Ярослав, хотя и не сразу, узнал в нем Шецкого.
— Калиновский? — изумился Шецкий. — Здравствуй, друг мой!
Ярослава сначала неприятно поразили эти слова, но они были произнесены с таким искренним доброжелательством, что Ярослав радостно пожал руку Шецкого.
Вторично они встретились на тайном собрании студенческого кружка. Товарищи относились к Яну Шецкому с большим уважением. Однако Ярослав не подружился с бывшим школьным приятелем. Он сторонился Яна Шецкого. Анна не разделяла антипатии сына, даже симпатизировала Шецкому. Он дважды был у них в гостях, и Анна видела разительную перемену в нем. Даже следа не осталось от когда-то избалованного, дерзкого мальчишки. Энергичный, вдумчивый, красивый, Шецкий был предельно вежлив и учтив. Говорил просто и ясно, не прибегая к услугам мудреных иностранных слов, которыми любила жонглировать в те времена студенческая молодежь.
Из рассказа Яна Шецкого Анна узнала, что десять лет назад он потерял родителей — погибли во время железнодорожной катастрофы. Осиротевшего мальчика взяла на воспитание тетка, сестра матери, хозяйка фешенебельного ресторана во Львове.
Не требовалось особенной наблюдательности, чтобы заметить — молодому человеку не вольготно жилось у тети. И хотя на Шецком был элегантный костюм, за обедом он ел торопливо, жадно, как человек, не привыкший к сытости.
Уступив уговорам товарища, Ярослав зашел с Тарасом к Яну Шецкому и пробыл там около часа. Шецкий читал им свои стихи. Одно лирическое стихотворение очень понравилось Ярославу. Он даже изъявил желание написать к нему музыку.
Возвратившись домой, Ярослав снял костюм и повесил его в шкаф. Потом освежился под душем, надел белые парусиновые брюки, фланелевую рубашку и в мягких домашних туфлях бесшумно вошел в комнату матери.
Анна читала в постели. Увидев сына, она отложила книгу и улыбнулась.
— Соскучилась без меня, да? — спросил Ярослав, целуя ее в лоб.
Ночник под зеленым стеклянным абажуром на тумбочке разливал мягкий, приятный свет. В комнате царил полумрак.
Анна молчала.
— Мама, ты расстроена?
— Так… была одна неприятность, — ответила Анна, но быстро перевела разговор на другое: — Я вижу по глазам, сынок, ты хочешь мне что-то сказать?
— Ты никогда не ошибаешься, мама!
— Я слушаю. Только прикрой, пожалуйста, окно, мне что-то зябко. Боюсь, как бы ноги опять не приковали меня к постели.
— Ты должна себя беречь, мама! — И ладонь встревоженного Ярослава легла на лоб матери.
— Температуры нет, — Анна поспешила успокоить сына. — Только ноги очень болят.
— Может вызвать врача?
— Не нужно.
Ярослав закрыл окно, опустил шторы и, взяв стул, сел около матери.
— Мама, у меня сегодня была приятная встреча. Сегодня Иван познакомил меня с двумя рабочими. Оба русины. Один из них не очень… а другой!.. Если бы ты его видела: отвага, ум, благородство — вот о чем говорит его лицо. Знаешь, мама, даже сквозь сдержанность Ивана Сокола я почувствовал колоссальное уважение литератора к этому человеку. Кузьма Гай — так зовут рабочего. Вообще-то, он оттуда, из России; очень похож на дядюшку Ванека. Кузьма Гай мне очень понравился, я пригласил его к нам. Завтра под вечер он зайдет. Готовится забастовка пильщиков. Я хочу предложить Кузьме Гаю принять в рабочую кассу пока что пятьдесят тысяч гульденов.
— Поступай, сынок, как находишь нужным. Ой, да ты же голоден! — спохватилась Анна.
— Не вставай мама, я сам.
Ярослав подтянул кофейный столик к постели, застелил скатертью, принес из буфета и поставил посуду, вышел на кухню. Там он положил на блюдо жареного карпа, вынул из духовки грибы (любимое блюдо Ярослава, и Анна часто его готовила), взял сметану, прованское масло, лимон, и все это отнес на столик.
— Мама, я, вероятно, скоро увижу ее, — глаза сына сказали Анне больше, чем могли сказать слова.
— Да, сынок, мне бы очень хотелось познакомиться с Каринэ.
— Только бы она приехала до твоего отъезда в Карлсбад, — кровь прилила к щекам Ярослава. — После тебя, мама, она мне всех дороже…
— Я могу не ехать, подождать ее, — проговорила Анна, улыбаясь.
— В том-то и беда, что я не знаю, когда она будет здесь.
За ужином Ярослав снова вернулся к прерванному разговору.
— Второй человек, с которым меня познакомил Иван Сокол, когда-то работал на промысле Калиновского. Его фамилия — Стахур. Он мне с негодованием сказал; «Ваш отец, пан Калиновский, был жестоким эксплуататором, и рабочие его ненавидели!» Что я мог возразить? Даже неприязнь Стахура ко мне не сумел сгладить, назвать свою настоящую фамилию, сказать, что нет на свете человека, которого бы я ненавидел так, как Калиновского…
46
На лесопилку.