— Что случилось, Михасик? — удивилась Анна.
— Па… пани… за-за-берите черев-и-ки… Мама не-е… велят… брать…
Анна успокоила мальчика, помыла ему теплой водой ноги, натянула новые чулки, обула, накинула на себя теплый платок и, взяв Михася за руку, повела к матери.
Христина Ясень, увидев Анну из окна своего подвального жилья, велела детям спрятаться, заперла дверь и не отозвалась на стук.
Тогда Анна вернулась с Михасем к себе домой, а вскоре за мальчиком явился его старший брат Гриць. В больших галошах на босу ногу и коротеньких штанишках, худенький, длинноногий Гриць и впрямь походил на цаплю, как его прозвали мальчишки на Старом Рынке.
Грозно насупив черные брови, сросшиеся, как у матери, на переносице, он сурово глянул на Анну и приказал Михасю немедленно собираться домой.
Анна как ни в чем не бывало погладила Гриця по голове и спросила:
— Суп будешь есть?
Проглотив слюну, Гриць хмуро буркнул себе под нос:
— Нет.
— Зря, — улыбнулась Анна. — Скажи, Михасик, правда вкусный суп?
— Угу, — энергично затряс головой Михась, который с удовольствием съел бы еще одну тарелку супу.
— Я все же налью тебе, Гриць, может, поешь…
Анна достала глубокую тарелку и, подойдя к кафельной плите, где красовались голубые эмалированные кастрюли, налила полную тарелку супу.
— Ешь, — она поставила тарелку перед Грицем, стоявшим у стола.
Гриць словно язык проглотил. Молчал, чувствуя, что упрямство вот-вот покинет его. И пока новая соседка доставала из буфета ложку, Гриць присел на краешек стула около стола и жадными глазами впился в кусочек мяса, аппетитно темневший среди золотистых кружочков жира и вкус которого мальчик давно позабыл.
Между прочим забыл Гриць и то, что всего несколько минут назад мать предостерегала его: «Этим панам со второго этажа, как и аптекарю, — чтобы его громом убило! — за все придется платить с большими процентами!»
Из Гриця был плохой дипломат — он возьми да и выболтай все, точно его кто-то за язык тянул…
Припрятав в карман кусочек хлеба для маленьких сестричек-близнецов Марички и Гандзюни, Гриць облизал ложку и положил на стол.
— Дай вам боже счастья, пани, — поблагодарил он.
— На здоровье. А теперь, дети, пойдемте к вашей маме.
Гриць испугался — ведь он нарушил приказ матери. Но ничего не поделаешь. Во-первых, как говорится, долг платежом красен, а во-вторых, Грицю очень понравилась добрая, красивая пани, совсем не похожая на тех, каких ему приходилось до сих пор видеть.
Христина Ясень неприветливо встретила незваную гостью. Даже сесть не пригласила.
Но доброе, красивое лицо богатой соседки, не утратившее былой красоты, исполненные грусти бархатисто-синие глаза, сердечный разговор, который она повела с женщиной, сразу развеяли настороженность.
Искренность — за искренность. Христина рассказала Анне, как дорого обходится беднякам «доброта» ростовщика пана Соломона — владельца аптеки, который всегда охотно помогает в тяжелую минуту, только под проценты.
— Полгода праздничный костюм моего мужа, Богдана, заложен у пана Соломона. А выкупить не на что. Ростовщику выгодно, ведь каждый день растут проценты, — жаловалась женщина. — Я к нему и на поденщину ходила, только бы подождал. Ой, легко влезть в долг, да нелегко вылезть…
— Я дам вам деньги, пани Ясенчукова. Выкупите костюм, но обещайте мне, что не будете его продавать.
— А какой процент пани потребуют? — с опаской спросила Христина.
— Никаких процентов, — раскрывая сумочку и доставая деньги, ответила Анна. — Я и год подожду, и два. Когда будут, тогда и отдадите.
— Дай вам боже здоровья, пани, — промолвила Христина и по-детски наивно спросила: — Неужели вы полька, пани?
— А разве не похожа?
— Но вы так хорошо по-нашему говорите. И сын ваш, студент, тоже по-нашему с детишками во дворе разговаривал…
— Я учительница и знаю несколько языков, — ответила Анна, поглаживая головки девочек-близнецов, доверчиво приникших к «ладной пани».
После визита к Ясеням во дворе Анну начали называть «пани профессорка». А вскоре ей удалось убедить Христину Ясень и других соседок прислать к ней на учебу детей, которым давно пора было ходить в школу.
Анна купила детям одежду, обувь, книги. И может быть, никто не узнал бы об этом, если бы молочница Юлька, носившая Калиновской молоко, с самыми лучшими намерениями не растрезвонила по всему предместью об удивительной доброте и щедрости «пани профессорки».
И вот в один из сентябрьских воскресных дней к Калиновским зашел кругленький пожилой человечек с румяным безбородым лицом, одетый в дорогой, кофейного цвета сюртук. Из-под цилиндра виднелась грива рыжих курчавых волос.
Анна не держала прислуги и все по хозяйству делала сама. Поэтому она встретила нежданного гостя в кухонном переднике.
— Я имею честь говорить с пани Калиновской? — сложив на животе белые пухлые ручки, спросил аптекарь и скосил взгляд на передник Анны. В его тоне была та обычная любезность, с какой он выдирал последний крейцер у несчастного должника.
— Прошу, — узнав аптекаря, Анна сухо пригласила его в комнату.
Не до шуток рыбке, когда ее крючком под жабры хватят. Соломон Гольдфельд признал, что в этот раз «старая ведьма» (про себя он иначе и не называл свою жену) была права. Она предвещала, что полька с улицы Льва застрянет у него в горле как рыбья кость. И вот инстинктом хищника ростовщик безошибочно учуял, что успех весенней забастовки строителей не обошелся без участия пани Калиновской.
У кого бы он ни расспрашивал о ней, люди в один голос отвечали: «Пани профессорка добра как ангел».
«Знаю я эту доброту, — злобно иронизировал Соломон, откидывая полы сюртука и поудобнее усаживаясь в кресле. — Разве я не так завоевывал когда-то себе клиентов? Кто посмеет сказать, что я не спасал их детей от голодной смерти? Теперь у них появился новый спаситель. Но золото испытывается огнем, а наш брат — золотом. Посмотрим, у кого зубы крепче, кто кому глотку перегрызет».
— Я — хозяин большой аптеки на углу Старого Рынка и Волынского шляха. В моей аптеке вы часто заказываете лекарства, и я подумал — пани есть доктор, — заговорил ростовщик.
— О нет, — возразила Анна, представляя себе аптеку с огромными цветными колбами на окнах. Не раз Анне случалось видеть, как, проходя мимо нее, люди пугливо ускоряли шаг.
— Я пришел к пани с одним весьма важным интересом.
Нам нужно договориться, — и Соломон Гольдфельд решительно ударил себя по колену пухленькой белой ручкой.
— О чем?
— А разве пани не догадываются? — недоверчиво прищурив левый глаз, покачал рыжей гривой аптекарь.
— Нет, прошу пана.
— Ну, так я пани скажу. Вы нарушаете этику честной конкуренции. Чтоб я так жил! Я двадцать лет помогаю людям в голодные дни сводить концы с концами. Но человеческое бесстыдство не знает предела, — выразительно жестикулируя, сетовал ростовщик. — От голодранцев не жди благодарности, нет! Пока вас здесь не было, пани, они все бегали ко мне, в ноги кланялись: «Пане Соломон, да пане Соломон». Конечно, пани берет с них на какой-то крейцер меньший процент, чтобы привлечь клиентов, и голодранцы побежали к вам. Ну, так я вам скажу, что так переманивать клиентов нечестно, пани. У нас во Львове порядочные коммерсанты такого себе не позволяют. Если мы не договоримся, пани, поверьте, все деловые люди Львова будут вас бойкотировать.
— Да вы с ума сошли! — вспылила Анна, — с чего вы взяли, будто я…
— Э-э, пани, огня без дыма не бывает. Чтоб я так жил, не бывает. Пани незачем выкручиваться, у нас есть прямой интерес договориться…
— Да где же ваша совесть? — ужаснулась Анна.
— Совесть? У меня ее столько, сколько нужно деловому человеку.
— Прошу вас оставить меня. Немедленно! — возмущенная Анна указала на дверь.
— Зачем такой шум? Кому это надо и что это даст? — не трогаясь с места, спокойно спросил Соломон Гольдфельд, привыкший, как кошка, падать с любой высоты на ноги. — Давайте без шума и скандала договоримся. Сколько пани хочет отступного, чтобы она выбралась куда-нибудь подальше отсюда?