После его слов «коммерсант» узрел в докторе «подозрительную» личность. Получив задание следить за русским чиновником до самой границы, «коммерсант» успел на перроне Львовского вокзала направить по следу доктора коллегу по ремеслу.
Это не ускользнуло от внимания Ванека. Ясно, сейчас нельзя являться по адресу, где он должен был забрать нелегальную литературу.
Пытаясь отвязаться от назойливого тайняка, Ванек зашел в многолюдное кафе. Но едва он успел заказать бутылку вина, как к его столику бесцеремонно подошел субъект, преследовавший Ванека. Отогнув лацкан своего пиджака и показав «орла»,[39] он приказал следовать за ним.
Так совершенно нелепо Ванек угодил в тюрьму, тогда как в Праге его ждали не только товарищи по борьбе, но и десятки пациентов.
…До отхода скорого поезда в Прагу оставалось полтора часа, когда Ванек вышел из парикмахерской. Дождевые капли падали на разгоряченное лицо, но доктор будто не замечал дождя. Он колебался: нанять фиакр и поехать но нужному адресу или пойти на улицу Люблинскую пешком?
Ванек большими шагами направился к деревянному мостику через Полтву, в сторону Высокого Замка…
Приехав в Прагу, доктор Ванек не заглянул домой. Прямо с вокзала он заехал к своему старому другу ткачу Вацлаву Дворжаку.
— Наконец-то, наконец! — загудел радостным басом Вацлав, увидев друга.
От мощного, громкого голоса, казалось, дрожали стены. У незнакомых густой бас Вацлава всегда вызывал удивление: такой щупленький, низкого роста, с впалыми щеками человек — и такой богатырский голос!
— Похудел ты… Почему задержался?
— Не по своей вине. Пришлось воспользоваться гостеприимством львовской тюрьмы, — ответил доктор, передавая Дворжаку увесистый саквояж с брошюрами.
— Привез? Молодчина! Нам сейчас до зарезу нужна литература на польском и украинском языках.
— За тем я и поехал, чтобы привезти.
— Ружена! — позвал Дворжак.
Из кухни, вытирая фартуком руки, вышла жена Дворжака.
— О пан доктор! — приветливо заулыбалась белозубая, на голову выше мужа, Ружена. — Как же вы долго!.. Мой Вацлав очень беспокоился…
— Убери, — указал Дворжак глазами на саквояж. — Ружена, милая, кофейку бы нам.
Ружене не требовалось объяснять, что содержится в саквояже, — она знала, как знала и то, где спрятать запрещенные книги.
— Какие у нас новости? — поинтересовался доктор.
— Знаешь, Ванек, ты просто ясновидец. Твои предсказания сбылись. Помнишь свои слова после принятия рейхстагом особого закона против немецкой социал-демократической партии? Ну, тогда, когда правительство Бисмарка начало жестоко преследовать социалистов и вожди партии объявили о самороспуске социал-демократической организации… Припоминаешь? Ты утверждал, что решение о самороспуске неправильное, трусливое, что нельзя его одобрять.
— Я и сейчас глубоко убежден, что партия должна была законспирировать свою деятельность, уйти в подполье. Ну, и что же ты хочешь сказать?
— Погоди, погоди, я напомню твои слова. Ты говорил, что Август Бебель — мудрый человек, он сам рабочий, преданный делу рабочего класса и почем зря не откажется от борьбы, поймет свою ошибку. Помнишь?
— Конечно же! Говори, не мучь, в чем дело?
— А вот в чем. Немецкая социал-демократическая партия существует! На, читай! — Дворжак извлек из-под клеенки на столе газету «Социал-демократ» и развернул перед другом.
Ванек потянулся к газете, но Дворжак положил ладонь на его руку.
— Подожди. Расскажу маленькую подробность, тогда твой интерес к газете возрастет. Ее сначала печатали в Цюрихе, а теперь печатают в Лондоне и нелегально транспортируют в Германию. Номер, который ты нетерпеливо держишь в руках, как ни странно, прибыл на пароходе из Лондона под охраной императора Германии Вильгельма Первого.
— То есть как? — изумился Ванек.
— Ха-ха-ха-ха! — загудел бас Дворжака, будто колокол на костеле святого Гаштала. — Наши немецкие товарищи решили, что так будет безопаснее доставить газету. Разве придет в голову полиции искать нелегальную литературу на пароходе, на котором плывет сам император?
В это время раздвинулся пестрый ситцевый полог, и из ниши, служившей спальней, вышла Анна с сыном на руках.
— Аннуся, дитя мое! — с распростертыми объятиями шагнул ей навстречу доктор Ванек.
Теплый поток радости разлился по бледному лицу молодой матери.
— Покажи сына… Похож…
Это был тот самый Ванек, который сказал ей и Ярославу: «Благословляю вашу любовь, благословляю вашу борьбу за счастье простых людей, и если вам даже суждено умереть в борьбе, так только для того, чтобы жить».
Ванек посмотрел в глаза Анне.
— Не надо… Не надо… — прошептала она голосом, в котором слышалось отчаяние исстрадавшегося человека.
Доктор понял: она просит вспоминать о Ярославе только как о живом.
— Я знаю, вы останетесь с нами, Анна, останетесь верной мечте нашего Ярослава. И когда он вернется, он будет гордиться женой.
— Очень хорошо, что Анна приехала, — вмешался в разговор Дворжак. — Я договорился с редактором нашей партийной газеты — ей поручат переводы с иностранных языков. Правда, газета наша бедна, большими средствами не располагает. Но если найдем какую-нибудь маленькую побочную работу, Анна не будет нуждаться.
— Я готова работать день и ночь, — горячо сказала Анна. — Переводы у меня займут не много времени. Найти бы два-три платных урока…
— Найдем, Аннуся, — заверил доктор Ванек.
— Анна хочет учить детей рабочих, — снова заговорил Дворжак.
— Прекрасно! И не только детей нужно обучать грамоте, придется учить и рабочих.
— С радостью! — взволнованно прошептала Анна.
Решение пришло неожиданно: Анна останется жить у Дворжака. Ружена присмотрит за ребенком.
Недалеко от дома, где теперь жила Анна, за высокой каменной изгородью днем и ночью непрестанно гудела ткацкая фабрика Густава Фольциммера. Здесь-то и работал Вацлав Дворжак. Среди ткачей было немало украинцев, покинувших родные места в голодные годы. Хозяин фабрики считал чехов лентяями и бунтовщиками. К тому же приезжим платили меньше, да еще получали дополнительную прибыль, предоставляя им под жилье деревянные бараки. Семейным Густав Фольциммер создал в бараках «уют»: им разрешалось отгораживать свои нары ширмами, которые он давал в рассрочку.
По заданию доктора Ванека Анна взялась обучить грамоте детей ткачей этой фабрики.
Начинать было нелегко. Забитые, неграмотные женщины испугались, когда Анна впервые зашла в барак и предложила совершенно бесплатно учить их детей.
— Э-э, доленька наша, зачем рабочему человеку теми науками голову забивать? — тяжело вздохнув, сказала молодая, но уже поседевшая ткачиха. — Дай боже, чтобы мой Миколка стал хорошим ткачом. Пан мастер обещал, как минет моему сынку десять лет, к работе его пристроить.
— Лишь бы руки, а мои Стефця и Катруся всегда сумеют поставить заместо подписи крестики, — с горькой усмешкой промолвила другая ткачиха.
— Бойтесь бога, пани! А кто ж за малышами присмотрит, пока мы на фабрике? — отмахнулась третья.
Готовая на любые испытания, Анна стояла на своем.
— Поймите, — горячо уговаривала она матерей, — когда ваши дети овладеют грамотой, они скорее победят людскую злость, насилие. Они не позволят капиталистам и фабрикантам безнаказанно издеваться над рабочими людьми. Они станут хозяевами своей судьбы…
Сначала две-три ткачихи, боясь гнева мужей, тайком стали посылать своих детей «в науку» к Анне. Иные же только молча покачивали головами: мол, все это людям на смех, на наши достатки убогие не хватает лишь академиков.
Как-то одна немолодая ткачиха с искренним недоумением громко спросила у Миколкиной матери:
— И что за выгода пани профессорке без денег голову себе ломать с нашими детьми?
— А доктор Ванек, он что — за гроши их лечит? — ответила ей соседка по нарам.
Доктор Ванек часто заходил в бараки. Не одну жизнь отвоевал он здесь у смерти, не одну семью польскую с украинской помирил, растолковывая людям, кто их истинный враг. Терпеливо разъяснял он и то, почему они должны учить своих детей грамоте.
39
Значок агента тайной полиции.