Как отмечали эксперты, еще в конце 90-х Хаменеи и люди из его окружения заговорили о том, что со временем ИРИ сможет претендовать на статус сверхдержавы, а в конце нулевых они пришли к выводу, что для достижения этой цели необходимо заключить тактический альянс с Западом, который гарантирует им годы мирной жизни. Конечно, Ахмадинежад не подходил на роль переговорщика, призванного наладить диалог с Соединенными Штатами. «Своей антиамериканской риторикой он завоевал сердца людей в иранской провинции и в странах развивающегося мира, которые воспринимают его как настоящего поп-идола» [439] , – писал Рей Такей – однако на Западе его изображали как исчадие ада».
«В 2005 году, – рассказывали политологи, – выбор иранского руководства пал на Ахмадинежада не случайно. Его миссия заключалась в том, чтобы вдохнуть новую жизнь в социальные программы, многие из которых были свернуты в период правления Хатами, и продемонстрировать Западу решимость и способность к проведению нового курса. Однако в 2009 году в связи с падением цен на нефть и высоким уровнем инфляции Ирану вновь пришлось сокращать расходы на социальную сферу. К тому же на первый план выступили вопросы внешней политики, и многие эксперты предсказывали, что Ахмадинежада, скорее всего, сменят, чтобы не раздражать Запад.
Однако на выборах в июне 2009 года победу все же одержал Ахмадинежад и в стране начались массовые демонстрации протеста. Конечно, оспаривать результаты выборов в данном случае было довольно странно. Ахмадинежад набрал в два раза больше голосов, чем его основной конкурент реформист Мир Хосейн Мусави (63 % – 34 %), которого не спасла даже высокая явка избирателей (85 %).
После того как верховный лидер Али Хаменеи обрушился с критикой на реформистов, обвинив их в связи «с врагами иранского народа» и «забвении революционных идеалов» стало очевидно, что США не стоит рассчитывать на победу «прагматичных» кандидатов. Впрочем, все было решено еще в тот момент, когда от участия в предвыборной гонке отказался аятолла Горбачев Хатами (именно на его возвращение к власти рассчитывал Барак Обама). Ожидания американского президента не оправдались: либеральный аятолла с неохотой участвовал в предвыборной кампании, и после того как в день Революции на него напала вооруженная толпа, скандирующая «смерть Хатами, не хотим американского правительства», снял свою кандидатуру в пользу другого реформиста – Мир Хосейна Мусави.
Мусави – один из старожилов тегеранской элиты. С 1981 по 1989 год на посту премьера ему удалось выстроить централизованную экономику, которая позволила Ирану избежать экономического кризиса в годы войны с Ираком. Мусави примыкал к сторонникам Ассамблеи борющегося духовенства, которая считалась главной базой реформаторского движения. Его называли центристским кандидатом, способным примирить прагматичных политиков из консервативного и либерального лагеря, однако в итоге он выбрал иную нишу, провозгласив себя верным последователем основателя Исламской республики имама Хомейни и набрав в команду радикалов всех мастей: от фундаменталистов до реформистов. Конечно, на выборах его поддержали те слои населения, которые были настроены против Ахмадинежада: жители крупных городов, интеллигенция, студенчество и бизнесмены, однако если в начале предвыборной кампании среди его сторонников преобладали прагматики, то к моменту голосования инициативу перехватили радикалы, организовавшие массовые демонстрации «несогласных».
Благодаря поддержке верховного лидера, Ахмадинежаду удалось сохранить единство в рядах консерваторов, многие их которых не хотели голосовать за действующего президента и пытались выдвинуть альтернативного кандидата (на эту роль прочили таких влиятельных политиков как спикер иранского парламента Али Лариджани и советник верховного лидера по вопросам внешней политики Али Акбар Велаяти). Ахмадинежад принадлежал к новому поколению иранских политиков – руководителей корпуса стражей исламской революции и их союзников из ополчения «Басидж», которые постепенно приватизировали все хлебные места в Тегеране, оттесняя старую элиту, детей и внуков аятолл и политиков консервативного лагеря. Таким образом, власть в Иране постепенно переходила из рук клерикального истеблишмента в руки истеблишмента светского, но ультраконсервативного.
Тем не менее, политической философией Ахмадинежада являлся махдизм – религиозное учение о скором пришествии Мессии. Президент не только строил на этом учении свою политику, но и заявлял, что сам непосредственно связан с Богом. А как отмечал духовный наставник Ахмадинежада аятолла Язди «на международной арене главная обязанность тех, кто ждет прихода Мессии, бороться с ересью и глобальным высокомерием» [440] .
Иран переживал экономический кризис тяжелее многих других стран: падение цен на нефть, рост безработицы, значительный дефицит государственного бюджета, галопирующая инфляция – все это не прибавляло оптимизма тегеранским лидерам. Однако экономические неурядицы не мешали популярности Ахмадинежада, ведь в период его правления стране удалось начать освоение космоса, запустить первую ракету и спутник. Для большинства населения эти успехи символизировали превращение Ирана в сверхдержаву, способную вступить в геополитическое состязание с Америкой. И неслучайно, Ахмадинежаду удалось добиться подавляющего превосходства над соперниками в иранской провинции.
Как бы ни старались американские идеологи разделить иранскую элиту на ортодоксов и реформистов, на президентских выборах не было ни одного кандидата, который призывал бы свернуть ядерную программу и вступить в диалог с Соединенными Штатами без предварительных условий. Ведь хотя Америка впервые за 30 лет протягивала Ирану оливковую ветвь, тегеранская элита, по-прежнему не доверяла Вашингтону и не спешила отвечать на инициативы темнокожего президента. Объяснялось это убежденностью аятолл в том, что американские стратеги просто решили использовать новую «маску» в отношениях с Тегераном, но сохранили прежние цели, которые заключаются в свержении их режима. Как отметил верховный лидер Али Хаменеи, Обама протянул Ирану руку в «бархатной перчатке», но «под мягким бархатом скрывается железная десница». Не стоило забывать и о том, что вражда с Америкой оставалась одним из основных догматов идеологии Хомейни. «Если глобальное противостояние с США прекратится, – писал редактор международного отдела The Times Ричард Бистон, – что будет дальше? Страну вновь захлестнет американская культура, как это было во времена шахского режима? А миллионы проживающих в США иранцев толпами ринутся назад и превратят Тегеран в ближневосточный Лос-Анджелес?» [441]
Такой сценарий аятоллам, конечно, не подходил. Однако и отвергать предложение Обамы они не спешили. Неслучайно, в Иране наиболее популярной метафорой диалога с Америкой являлась шахматная партия. Тегеранские лидеры взяли себе тайм-аут и задумались над следующим ходом, а американский президент, словно подчиняясь законам этой размеренной игры, пообещал подождать их решения до конца года. И многие надеялись, что иранцы согласятся на предлагаемый США обмен фигур. Тегеран должен был прекратить военную поддержку Хамаса и Хезболлы; принять «малайзийский» подход к Израилю (непризнание и невмешательство); согласится на сотрудничество с Америкой на иракском и афганском направлениях. В ответ Америка обещала признать важную региональную роль Ирана, поддержать вступление Исламской республики в ВТО, возвратить арестованные иранские активы, которые насчитывали более $ 20 млрд., снять все санкции и оказать помощь при модернизации нефтегазовой индустрии страны.
ДУЭЛЬ С АХМАДИНЕЖАДОМ
Однако в начале 2010 года, стало очевидно, что Ахмадинежад не воспринимает всерьез предложение Обамы. И когда в апреле была обнародована новая военная стратегия США, никто не был удивлен, что в ней предполагалась возможность превентивного ядерного удара по странам – нарушителям режима нераспространения, к которым в Вашингтоне отнесли Северную Корею и Иран.