Рассветало. Метель утихла. В донской степи было бело и пусто. Только на невысоком кургане недвижно темной точкой замер коршун. Заметив мчавшихся казаков, он попытался взлететь, но не мог — кто-то перебил ему крыло.
— Что за пустота в степи? — спросил Михаил Пермякова. — Где немцы?
— Они изволят катить по шоссе, километрах в десяти от нас.
— Впереди нас или сзади?
— Командующий, пожалуй, впереди. Но мы должны встретиться с ним на Безымянной балке, через которую проходит шоссе.
Всадники скакали во весь опор, вздымая снежную пыль. Казалось, что по полю катится черная река.
Вот и балка. Конники свернули вправо, пришпорили коней. Впереди было видно, как мелькали немецкие легковые машины, видимо штабные, катились под уклон грузовые, обтянутые брезентом. На подъем они шли медленно, но выбраться им из балки не пришлось.
В воздухе загудели моторы, шум нарастал. Советский бомбомет прямым попаданием разбил переднюю машину. Остальные сгрудились беспомощно, сворачивали в стороны, садились в обочины, буксовали. Бомбы падали вдоль дороги. Самолеты сделали еще круг, на бреющем полете обстреляли колонну и скрылись за курганом.
«Летчики свое сделали, — радовался Елизаров, подскакивая в седле. — Наконец пришел и наш черед». Лошади неслись к шоссе. Блеснули в серой утренней дымке клинки. Морозный воздух колыхнулся от нетерпеливого «ура». «Надо проскочить через немецкую колонну, отхватить голову хоть одному фрицу», — в азарте думал Михаил. В небе опять загудели самолеты. «Ничего. Свои не брызнут сталью — осведомлены», — мелькнула у него мысль.
Немцы заметили конницу, но пока они из-за разбитых машин наводили пулеметы и автоматы, казаки тут как тут. Взводу Елизарова повезло: он налетел на колонну первым — немцы еще не успели открыть огонь. Храпя, Бараш перепрыгнул через обочину, смял грудью растерявшегося солдата в каске. Немцы спрятались под обломки, иные сумели развернуть машины назад. Видя, что рубануть здесь никого не пришлось, Михаил дал шпоры коню.
— За мной! — крикнул он, протянув клинок вперед.
В порыве один за другим выскакивали казаки из балки, пускались в погоню. Кавалерийский наскок не терпит перерыва. Но наскок был не без урона. Нет-нет да слетит кавалерист с седла или кувыркнется на карьере конь, подбитый вражеской пулей. Елизаров догнал высокого немца. Такой верзила, что даже неудобно заносить клинок. Михаил подался вперед, приподнялся на стременах и со всего размаха рубанул длинноногого…
Казаки гаркнули «ура», увидев на горизонте танки и самоходки, врезавшиеся в середину катившейся немецкой колонны. Вслед за танками неслась конница. Немецкая колонна была разрезана на две части, раздроблена на куски.
Лес рубят — щепки летят, сражаются — падают. Падают и при отступлении и при наступлении. Недосчитались казаки многих своих однополчан. Но задание выполнили.
2
Конники, устав от похода, сделали небольшой привал. Желтое солнце светило тускло, негреюще. Кругом белым полотном лежала степь. Комсорг Элвадзе созвал комсомольское собрание. Сидели прямо на снегу, на мешках. Элвадзе вытащил несколько листков, встал.
— Один вопрос: разбор заявления младшего лейтенанта товарища Елизарова Михаила Кондратьевича, рождения 1920 года, занимаемая должность-командир взвода. Рекомендует его в комсомол член партии Пермяков. Какие будут суждения?
— Почему раньше не вступал? — спросил Тахав.
— У нас на хуторе не было организации. А потом война…
Михаил волновался. Примут ли товарищи? Хотя он теперь считал себя воином с незапятнанной совестью, но мысли о первых шагах фронтовой жизни тревожили. Вдруг не примут? Михаил крепко сцепил пальцы. Как он ни пытался внешне держаться спокойно, не удавалось: сердце билось все сильнее и сильнее.
— Пусть фронтовую биографию расскажет!
Михаил снова поднялся в рост, но помолчал, подумал. Не совсем гладким был военный путь. Конечно, он спотыкался, ошибался, но друзья поправляли его, помогали. И он заговорил начистоту:
— В моей фронтовой биографии есть два темных пятна. Первое — трусость во время боевого крещения. Старожилы подразделения все знают. Командир эскадрона хотел отдать меня под суд. Почему помиловал — не знаю…
— Потому, что кровью искупил вину, — сказал Пермяков.
— Второе, — продолжал Михаил, — тоже трусость. В разведке я испугался живого немца-связиста. Когда он был в трех метрах от меня, я, дрожа, просидел в кустах.
— Вы об этом не говорили, — заметил Пермяков.
Михаил вспыхнул лицом: стыдно и горько стало.
Он должен был рассказать Пермякову, рекомендующему его в комсомол.
— Да, надо бы рассказать вам, — согласился Михаил, — моя ошибка. Я думал, что раз схватил связиста — нечего и говорить. Но все равно за трусость в разведке до сих пор стыдно.
— Хорошо то, что хорошо кончается, — сказал Элвадзе.
Командир эскадрона испытующе посмотрел на него.
— Тут и моя вина, — сказал комсорг. — Елизаров рассказал мне тогда. Я думал, что не надо было еще раз говорить о его трусости, и так он сильно переживал.
— Сколько гитлеровцев убил? — спросил Тахав.
— Поодиночке с десяток набил, да еще прохвостов пятнадцать отправил на тот свет, когда из пулемета или автомата шпарить приходилось.
— А в кукурузе которых гробанул, считаешь? — вспомнил Элвадзе.
— Тех нет — двоих уложил тогда.
— Михаил Елизаров спотыкался, — сказал Пермяков. — Мы учили его, критиковали. Он исправлялся, мужал, вырабатывал характер. Похвально и то, что не обижался за наказания.
— Чего обижаться, ежели сам виноват, — тихо отозвался Елизаров.
— Точно. Кто сам упал, тот не плачет, — подхватил Элвадзе.
— По-моему, достоин быть в комсомоле. Я рекомендую, — сказал Пермяков, посмотрев на Михаила.
— Возражений нет? — спросил Элвадзе. — Нет. Поздравляю, — пожал он руку товарищу.
Ждать было некогда. Люди шумно поднялись, разминая отекшие ноги.
— По коням! — скомандовал Пермяков.
Поход продолжался. Вскоре ехавшие впереди заметили на горизонте смутные очертания строений. Это оказался совхоз, недавно освобожденный от немцев. В нем решили на время остановиться.
Елизаров расхаживал по саду возле хаты, в которой расположился на житье. С удовольствием и гордостью вспоминал слова Пермякова: «Достоин быть в комсомоле». Он с ненавистью посмотрел на следы немецких подошв, еще не стершиеся с садовой дорожки.
Елизаров зашел в оранжерею. Ходили слухи, что старый садовник не испугался немцев. Даже при них ухаживал за цветами и растениями. Немцы перед уходом бросили бомбы в оранжерею, был убит и старик садовод, но жизнь здесь не замерла. Кое-где зеленели саженцы. В одном месте цвел кавказский сетчатый ирис. Михаил сорвал мечевидный листок. Ему хотелось сохранить его, как память об освобождении этого цветущего южного сада.
Елизаров сел на раму одной клетки, хотел записать в свою книжечку приятное, волнующее событие-освобождение Ростова. Но вдруг вспомнил Веру. «Была бы она жива — ей послал бы этот цветок, а теперь кому?»
Михаил перечислил в памяти своих знакомых. Адрес нашелся. Пусть этот цветок будет подарком за шелковую розу, которую на память дала ему свердловчанка. Он начал писать письмо, прямо на коленях разложив листок бумаги, чудом сохранившийся в нагрудном кармане.
«Дорогая Галина Николаевна!
У меня сейчас свободная минута и хорошее настроение — приняли в комсомол. У нас привал. Погода прохладная, но на душе весна, тепло, радостно. Посылаю цветок ирис. Он только что распустился. Пусть этот подарок будет памятью о нашем военном успехе, хотя много еще впереди и цветов с увядшими лепестками, затоптанных немецким сапогом. Но я верю, что бы ни произошло, мы и люди нашей земли не дрогнут, выдержат, дождутся. Мы освободим их, обязательно освободим.
Вы, наверное, обиделись на меня за то, что я еще не писал вам. И еще больше обидитесь, если скажу, что не выполнил вашего наказа: не поцеловал за вас Виктора Кузьмича и не показал ему вашу розу. Первое поручение желаю осуществить вам самой, второе — совместно с вами. Один боюсь, как бы не надрал мне уши. Ну, вот пока и все. Будут новости — напишу. С фронтовым приветом! Михаил».