Я выглянула в окно. Брат, возможно, заблудился в сумерках и теперь бродит по абсолютно незнакомым улицам. Еще он мог по ошибке пойти в противоположном направлении и оказаться совсем в другом квартале, причем без денег, чтобы позвонить домой. Или же он попросту не нашел телефонной будки. Он, наверное, ужаснулся от одной только мысли о том, какая суматоха царит сейчас по его вине. Я села на один из стульев с прямой спинкой, сделала глубокий вдох и зажмурилась. Я представила себе Анхеля и мысленно попросила его успокоиться и не бояться. Я попросила его найти вход в метро. «Посмотри на тротуаре направо и налево, найди вход в метро. Если ты его найдешь, войди в него. На какой-нибудь из стен должна висеть схема метрополитена. Найди линию номер одиннадцать. Она, по-моему, зеленого цвета. На ней ты увидишь нашу станцию. Она называется “Мирасьерра”. Подумай хорошенько, что следует сделать, чтобы до нее доехать. Ты можешь спросить в билетной кассе, открыта ли сейчас эта станция. Если у тебя нет денег, прошмыгни под турникетом, когда никто не будет на тебя смотреть. Будь осторожным и осмотрительным. Спустись на платформу метро и, если сможешь, сядь рядом с кем-нибудь, чтобы не было заметно, что ты едешь один. Будь очень внимателен. Я жду тебя дома. Я приготовила лапшу с грибами. Когда ты придешь, я ее разогрею».
Я поднялась со стула. У меня болел желудок и покалывало в правом боку. Я одна все еще оставалась в пижаме — пижаме, состоящей из коротких штанишек и кофточки с изображением песика Снупи. Такая пижама казалась мне предназначенной для совсем маленьких детей, но она была подарком бабушки, живущей в Аликанте, и мама говорила, что дареному коню в зубы не смотрят. Я пошла в свою комнату, чтобы переодеться. Я надела красное платье, предназначенное для особых случаев, и приготовила туфли, чтобы быстренько надеть их, когда это потребуется. Зайдя в кухню, я поставила в холодильник тарелки с ужином родителей и собиралась уже убрать остальную посуду, но тут в дверь вдруг позвонили. Я застыла, как парализованная.
Наша судьба сейчас, возможно, решалась по ту сторону входной двери. У меня больно защемило в груди: это мог наконец-то вернуться домой Анхель!
Но это был отец.
Он швырнул ключи на столик в прихожей. На меня он даже не посмотрел. Он не стал спрашивать меня, есть ли какие-нибудь новости. Жизнь снова потеряла смысл.
Я зашла в ванную, чтобы причесаться, и задумалась, стоит ли сейчас пользоваться духами.
Во всем была виновата я.
— Я обошел все окрестности, — сказал отец, увидев, что я вернулась в гостиную. Он был бледным и выглядел постаревшим — как будто серьезно заболел. — Я расспрашивал прохожих, но так ничего и не выяснил.
— А мама? — спросила я.
— Я потерял ее из виду. Она, наверное, ушла куда-то далеко.
Я пошла надеть туфли. У моего отца было такое выражение лица, как будто он плачет, хотя из его глаз не вытекло ни слезинки.
— Я пойду к ограде, посмотрю, не идет ли он, — сказала я. — Не переживай, я не стану выходить на улицу.
Не услышав ответа, я открыла входную дверь. Не закрывая ее, я остановилась на сланцевых плитках у входа и принялась, думая о чем-то своем, всматриваться в темноту, прислушиваться и даже принюхиваться. Мои органы чувств обострились, и я начала чувствовать то, на что раньше попросту не обращала внимания. Мне припомнился запах, исходивший от Анхеля, когда он приходил домой после игры в футбол. Это был запах улицы, земли, пота и резинового мяча. Я услышала, как где-то поблизости раздался шорох. Он, возможно, донесся из строения, которое мы называли дровяным сараем и которое примыкало к стене, отделявшей наш дом от соседнего. Я побежала туда, надеясь, что какие-то мои сегодняшние мольбы были услышаны, при этом зная, что обычно моих просьб никто не слышит, а потому в данный момент даже мысленно не стала просить небеса о том, чтобы Анхель оказался в сарае.
Анхель прятался там уже целый час, потому что ему было страшно, что его станут ругать за то, что он вернулся домой так поздно. Когда я увидела, как он лежит на боку на полу, подложив руку под голову, мне ужасно захотелось закричать, пуститься в пляс и изо всех сил врезать ему, но ничего этого я делать не стала.
— Почему ты пришла сюда в такой одежде? — спросил Анхель, поднимаясь с пола.
— Мы ищем тебя весь вечер. Ты что, решил остаться здесь навсегда?
У Анхеля, оказывается, отобрали мяч, он побежал вслед за обидчиками и заблудился, но затем, расспрашивая прохожих, сумел все-таки добраться до нашего дома. Он даже чуть было не проскочил бесплатно в метро. Когда же он подошел к двери дома, то услышал, как о чем-то спорят наши родители, и не решился позвонить.
— Заходи в дом и поцелуй папу.
Отец, увидев его, на этот раз уже по-настоящему расплакался. Он обнял Анхеля и даже не стал его ругать, зато на меня бросил очень сердитый взгляд. Потом он пошел искать маму. Когда они придут вдвоем домой, жизнь вернется в обычное русло, трагедия закончится, на небе снова засияют звезды и луна, которые утром, как всегда, сменит на небе солнце. Ужас исчезнет из нашего дома.
Я пошла разогревать для Анхеля лапшу.
— Она такая вкусная, что пальчики оближешь!
Анхель ел лапшу, наполняя кухню исходившим от него сильным запахом улицы, когда наконец появилась наша мама. Она очень тяжело дышала и хваталась руками за бок. Мама, по-видимому, бежала домой без остановки с того самого места, где ее разыскал отец. Она вытерла ладонью пот с лица: ей, видимо, не хотелось целовать Анхеля влажными губами. Ее рубашка тоже была насквозь мокрой от пота. Анхель поднялся со стула и обнял маму.
— Видит Бог, я не смогла бы перенести еще одного такого удара, какой перенесла с Лаурой, — сказала она, испытывая одновременно и радость, и боль.
Хотя все мое внимание было сконцентрировано на том, как поведет себя в подобной ситуации мама, и я не очень-то вслушивалась в произносимые слова, упоминание имени «Лаура» заставило меня вздрогнуть. Впрочем, секунду спустя я об этом забыла, потому что момент был уж очень волнующим.
Отец вдруг почувствовал такую слабость в ногах, что ему пришлось упереться обеими руками в крышку кухонного стола. Я пошла и прибавила громкость звука у телевизора. Жизнь продолжалась.
— А ты… — сказала мама, взглянув на меня. — Почему ты так одета? Я ушла искать твоего брата, и ты воспользовалась этим, чтобы надеть красное платье. Ты что, и без того мало нашкодила?
— Не трогай ее, — вмешался отец. — Мы снова все вместе, а это самое главное.
Мне уже больше не будут доверять, и маме придется уйти с работы, которая так хорошо помогала ей развеивать тоску. Мне подумалось, что я получила по заслугам за то, что не была такой хорошей дочерью, какой они меня считали. Брат посмотрел на меня сочувствующим взглядом, но ничего не сказал. Так было лучше — дать утихнуть буре. В надежде на то, что все забудется.
Я в последнее время надевала в особых случаях красное платье и черные туфли. А это был как раз особый случай. Я ведь подумала, что если приедут полицейские, то я должна быть одета как можно лучше. Однако отныне это красное платье мне уже не нравилось: оно напоминало об этом вечере, о боли в правом боку и о неприятном чувстве в горле — как будто там застряла персиковая косточка. Я зашла в свою комнату, сняла платье, сложила его так, что оно сравнялось по длине и ширине с носовым платком, и засунула его в самый низ лежащей в шкафу груды белья. Потом я села на кровать и очень медленно натянула на себя пижаму. Родители о чем-то разговаривали. Анхель лишь вкратце рассказал им обо всем, что с ним произошло, а затем почти все время молчал и ел лапшу. Я с большим удовольствием завалилась бы в постель и принялась читать, однако все же зашла еще раз в кухню, чтобы пожелать всем спокойной ночи: мне не хотелось, чтобы осталось какое-то недопонимание. Затем я почувствовала в душе огромную пустоту — как будто все важное, что могло произойти, уже произошло.
Анна — «та, у которой есть собака» — удивилась, узнав, что мама хочет уйти с работы.