Улыбающаяся Митци предупреждающе покачала головой, ибо посол уже вынимал из своего кейса кассеты с новой рекламой. Это означало, что, замолчав, в полной благоговейной тишине, мы должны были ждать, когда замелькают на экране драгоценные кадры.
Что ж, не успел, так не успел. Скажу после просмотра. Я сидел, разомлев от счастья, обняв Митци за плечи, время от времени ловя мрачные недружелюбные взгляды Гэя, бросаемые в нашу сторону. Но даже это меня не насторожило. Ничто не предвещало беды, пока не кончился просмотр и Гэй Лопес, вдруг вскочив, не подошел к послу. Наклонившись к нему, он начал что-то нашептывать ему на ухо. А потом уже было поздно.
Гэй, сукин сын, все же сообразил, что я обвел его вокруг пальца. Когда зажегся свет, он приветливо кивая и улыбаясь, полный дружеского расположения подошел к нам.
Я уже знал, что он сейчас скажет.
— Тенни, дружище, такая досада, но я не могу вместо тебя лететь на Полюс. У посла завтра важное совещание, сам понимаешь, дел будет невпроворот. Очень жаль, но тебе придется пожертвовать последними денечками и смотаться на Полюс самому…
Дальше я уже не слушал. В сущности, он был прав, хотя это было ужасно досадно и дьявольски несправедливо. Я это особенно хорошо понял, когда с трудом попытался умостить свою бедную голову на твердом и неудобном валике спинки кресла в сверхзвуковом самолете, взявшем курс на Полюс. Моей голове было бы куда легче переносить все неудобства, знай я, на чьей подушке лежит сейчас голова Хезуса Марии Лопеса.
На следующий день утром, ровно в восемь, я уже был в конференц-зале административного здания тюрьмы и снова видел перед собой знакомое лицо венерянского коллеги, ведающего иммиграционной и консульской службой.
— Рад видеть вас, Тарб, — приветствовал он меня без улыбки.
— Вы знаете, как я рад видеть вас, Гарриман, — ответил я, столь же кривя душой, ибо никому из нас такие встречи не доставляли удовольствия. К счастью, случались они раз в несколько месяцев, когда на Венеру с Земли прибывал корабль с очередной партией заключенных.
Полярная исправительная колония на Венере не имеет никакого отношения к Полярному полюсу, ибо находится в горах Акна. Но по прикидкам наших соотечественников, первыми из прибывших на Венеру, именно здесь должен был находиться на Венере Северный полюс, если бы он у нее был. По-моему, это была просто недостойная уловка посланцев нашего рекламного Агентства, которым надо было как-то оправдать покупку этого самого непригодного к жизни куска территории Венеры. Он стал собственностью Земли еще тогда, когда венеряне не были еще в состоянии воспротивиться этому. Мы по-прежнему продолжали цепляться за него, как некогда иностранные державы за свои права на территории Шанхая, что, как известно, закончилось Боксерским восстанием.
Административный корпус был единственным наземным зданием на территории Полярной исправительной колонии. Если рядовые венеряне жили в ущельях, покрытых прочными непроницаемыми крышами, то наши правонарушители на Полюсе содержались под землей, в настоящих пещерах. Поэтому, глядя в окно, я видел перед собой пустыню без единого строения, кроме, разумеется, того, в котором я находился.
На Полюсе тоже, учитывая податливость венерянского грунта, что можно, мы упрятали под землю.
— Вынужден сказать вам, Тарб, — произнес венерянский чиновник, на этот раз уже с улыбкой, хотя в его голосе звучали угрожающие нотки, — мне здорово досталось от начальства за нашу прошлую сделку. Я был слишком уступчив. Не ждите от меня этого сегодня.
Я сразу же сообразил, как мне вести себя дальше.
— Странно, Гарриман, — воскликнул я в тон ему. — Мне тоже влетело. Посол, узнав, что я уступил вам этих двух изготовителей фальшивых кредитных карточек, просто пришел в ярость.
На самом деле, послу было плевать на это, так же, как и начальнику Гарримана. Никто из них, разумеется, не сказал ни слова.
Гарриман кивнул, и этим признал, что первый раунд закончился вничью. Он снова погрузился в свои бумаги.
Он был тертый калач, умел торговаться, умел и ловчить. Но я ему ни в чем не уступал. Каждый из нас стремился перехитрить другого, но сладкий миг победы наступал тогда, когда противник был одурачен, но так и не догадывался, где и как его одурачили. Земля периодически освобождалась от наиболее злостных правонарушителей, направляя их в колонию на Венере. Убийцы, насильники, фальшивомонетчики и поджигатели считались не самыми опасными из них. Хотя, с какой точки зрения на это посмотреть. Нам, например, ни к чему было тратиться на содержание в тюрьмах и колониях случайно оступившихся неудачников. Не собирались нести лишние расходы и венеряне. Однако они проявляли повышенный интерес к нашим гражданам, осужденным за государственную измену. Чем строже осужден изменник, тем охотнее они пытаются заполучить его. К таким нарушителям относились прежде всего ярые консервационисты, борцы против засилия рекламы, те, кто срывал и обливал краской и грязью рекламные щиты, разрушал красочные голограммы.
Из этих государственных преступников, изгоняемых с Земли, венеряне надеялись пополнять ряды своих патриотов. Мы же не собирались так просто уступать их им. Такие злоумышленники подлежали каре по всей строгости наших законов. Высшая мера — казнь путем выжигания мозгов, все еще применялась, и те, кому, благодаря нерадивости судей, удавалось избежать ее, были рады-радешеньки отделаться пятью или десятью годами строгого режима в исправительной колонии на Венере. Стоило ли это делать? Давая им возможность стать жителями Венеры, мы, по сути, освобождали их от заслуженной кары. Вот тогда и возникли своего рода торги.
Мы с Гарриманом, опытные барышники, то шли на уступки друг другу, то стояли намертво. Истинным искусством считалось умение вовремя сделать вид, что поддаешься уговорам партнера и «уступаешь» ему то, от чего сам хочешь поскорее избавиться.
Я включил дисплей и назвал первые шесть фамилий по списку.
— Московиц, Мак-Кастри, Блайвен и семья Фарнеллов. Эти должны вам подойти, Гарриман. Но вы сможете получить их лишь после того, как они отбудут шесть месяцев каторги.
— Три месяца, — начал торговаться Гарриман.
Все названные мною лица были консервационистами. Именно те, которых венеряне так жаждали заполучить для пополнения немногочисленного населения своей планеты.
— Шесть месяцев, — стоял я на своем. — Им следовало бы увеличить срок до года. Они вполне заслуживают этого.
Гарриман с гримасой недовольства и брезгливости пожал плечами.
— А вот этот, что идет за ними, Хамид? Кто он?
— Самый злостный из всех, — уверенно сказал я. — Но я не собираюсь его дарить вам. Хотя он обвинен в изготовлении фальшивых кредитных карточек, но он прежде всего коней до мозга костей.
Я заметил, как при этих словах насторожился мой партнер, но тут же сделал вид, что изучает лежащие перед ним бумаги.
— Значит, он осужден не за свои убеждения?
— Так уж получилось. Мы не смогли добиться от него признания, — понимающе улыбнулся я ему, как посвященный посвященному. — А свидетелей найти не удалось. Как мне известно, все его сокамерники были казнены, а с другими единомышленниками он не успел еще установить связь. Есть, правда, одна улика против него. Хамид — это не настоящее его имя. Отдел социальной безопасности утверждает, что его личный номер на руке тоже подделан. Есть следы свежей татуировки.
— И вы не предъявили ему обвинения в подделке номера? — как бы про себя в раздумье произнес Гарриман.
— Какой смысл? Нам было достаточно того, что он попался на подделке кредитных карточек. Это достаточно серьезное преступление. А теперь, — я поспешил поскорее увести его от дальнейших опасных раздумий на эту тему, — что вы скажете об этих трех? Обвиняются в махинациях с медикаментами. Проступок не столь уж серьезный. Этих я мог бы отдать вам без всяких предварительных условий…
Что больше всего обескураживает венерянина, это ситуация, когда его идейные убеждения говорят ему одно, а обыкновенный здравый смысл — другое. Теоретически мошенники из Службы здравоохранения были для венерян самыми подходящими кандидатурами. Все они преклонного возраста и во всем зависимы от милостей своего несовершенного общества. Я надеялся, что задал Гарриману задачку, которая отвлечет его от дальнейших расспросов о Хамиде.