— Кто знал, что все так обернется.
— Вот и я говорю, голову надо иметь, а не кочан каг пусты.
Паха зажег свечу, начал закапывать заряженные патроны воском.
— Как зверя-то добыл?
— Случайно совсем.
— Случайно, да с намерением, — засмеялся Паха, повеселевший от чего-то.
— Нет, честно, — уверял Глухов. — Знаешь, где трасса Гнилую речку пересекает? Там и угораздило зверя… по уши влез. А я мимо проезжал. Накинул на шею трос, ну, и… разве ему выдюжить?.. Что охотинспекция? Как думаешь?
— Охотинспекция? — помедлил с ответом Паха. — Охотинспекция, во-первых, определит, живой ли был лось, когда ты его вытянул.
— На кой ляд?
— А может быть, зверь после прикончен?.. Все, Ваня, по следам увидят. Зверь без следов ничего не делает. Увидят: пытался ли он встать, не ворочался ли… Во-вторых, придерутся, почему, мол, сразу не сообщил, не позвонил куда следует?
— Брось… — возразил Глухов. — И кому звонить? В воскресенье-то?
— Милиции… кому. Милиция всегда работает. Ни днем, ни ночью не дремлет.
— Ну, закрутился, мол. Не допер.
— Наивный ты человек. А кто зверя сеном маскировал, кто ребят пазгал? — напирал Паха. — В-третьих, она выяснит: много ли ты сделал для спасения увязшего лося.
— Уж и выяснит? — впервые по-настоящему запаниковал Глухов.
— Выяснит, не сомневайся, — заверил Паха. — На место выедут. Все высчитают, все вымеряют… Не проволок ли ты зверя дальше, чем надо, вовремя ли трос ослабил…
Вот она черная бездна, куда его во сне затягивала лосиха. Опять у Ивана свело скулы от страха, опять эта бездна-дыра дохнула на него могильным, ледяным холодом.
— Ты Корнюшина, охотинспектора нашего районного, знаешь? — спросил Паха. — Он тебе до чего угодно докопается. Это, брат, такой мужик — ходи да оглядывайся. Встретил меня нынешним летом в Чиньве и говорит: «Ну что, Павел Степанович? Не сошлись еще наши лесные дорожки… Сойдутся еще, будь спокоен… Непременно даже сойдутся». Так и сказал, зараза… легавый лесной.
Глухов оцепенело молчал.
В каком-то полуосознанном, взвинченном состоянии, не зная, как унять, утихомирить себя, бродил он и бродил по улицам поселка.
Много ли он сделал для спасения лося? Нет, конечно. Но попробуй сообрази впопыхах, попробуй предприми что-нибудь путное.
Почему зверя сеном маскировал?
Ничего он не маскировал. Сено домой вез, корову кормить нечем.
Почему ребят пазгал?
Да, пазгал. А чего они цепляются, черти! Под сани захотели попасть?
«Не завидую… ой не завидую я тебе, Ваня», — напутствовал его Паха в прихожей, когда он уходил от Волковых.
Нужно было ухватиться за что-то, не думать, забыться хоть на время. Он погорел, ясное дело. Чего теперь бисер метать.
Водка не помогала, напрасно Глухов не раз уж прикладывался к распочатой бутылке, добрых две трети вылакал.
Оставалось или домой идти, Людмилу с Мишкой уму-разуму поучить, порядок навести в семье, или же на люди, в клуб нагрянуть, устроить там хороший разгон кой-кому.
Пятисотка, горевшая на столбе перед клубом, бревенчатым, широкооконным строением, выхватывала из темноты афишу: «Двенадцать разгневанных мужчин». Лешка заботится, каждое воскресенье новую картину привозит, отрывает холмовцев от телевизоров, от домашних диванов.
Сильно шатаясь, кренясь то вправо, то влево, изображая из себя крепко поддавшего (кожан на нем распахнут, фуражка козырьком на затылок съехала), Глухов шумно ввалился в фойе клуба.
Картина еще не началась. Лешка-киномеханик, он же заведующий клубом, он же устроитель танцев и прочих увеселительных мероприятий, стоял в дверях зрительного зала, продавал билеты, впускал холмовцев на сеанс. Зал за его спиной нетерпеливо гудел, требовал гнать фильм. Но Лешка чего-то медлил, не гнал, поджидал, видно, еще зрителей.
Фойе было пустое, и лишь в углу, у большого, потертого и побитого бильярда крутились семь-восемь мужиков, те, кому и кино не больно-то нужно, дай только шары погонять.
Глупо посмеиваясь и кривляясь, Глухов принялся мешать мужикам: подталкивал их, переставлял шары. Да все с хамством, все с подковырками.
— Тоже мне… игрочишки вшивые! На подставках и я могу.
— Эх, мазила ты, мазила! Так, поди, и с бабой своей…
— Куда, слепошарый, смотришь? Быстро лупи свояка в среднюю!
Мужики пока что сносили все выходки Глухова. Какой с пьяного спрос? К тому же Глухову было с чего напиться. Влип, что называется, капитально Иван. Скоро ему и без того достанется. Как штрафанут, рубликов так на восемьсот, почешет затылок.
Глухов меж тем совсем обнаглел. Выхватив у Егора Наседкина кий, он ходил вокруг стола, примеривался, какой бы лучше шар сбить.
— Дай сюда кий, — побагровел коренастый Наседкин, смирный вообще-то мужик, всегда в сторонке державшийся.
Услышав крик Наседкина, из зрительного зала повыскакивали бабы.
— Дай, говорят, кий!
— Не пищи под руку, — Глухов нагнулся, встал раскорякой, целился долго — посланный шар вылетел за борт.
— Вот скот, — как бы удивился Наседкин. — Вот дубина.
— Что-о? — бросив кий на стол, развернулся Глухов. — Что ты сказал?
— Скот, говорю, порядочный.
— Да ты!.. — задохнулся Глухов. — Да я тебя вместе с потрохами…
— Подавишься… и без потрохов! — Наседкин неожиданно — никто не успел вмешаться — шагнул к Глухову, двинул его коротко и резко кулаком в бугристое переносье.
Рука у Наседкина хлесткой оказалась. Удар на мгновение ослепил Ивана, выбил из колеи. Он мотал головой, стряхивая оцепенение.
Двое мужиков бросились запоздало, оттерли Наседкина к стенке.
— Остынь, Егорка! — успокаивали они. — Трезвый ведь, пьяного задираешь.
— Не так еще надо! — кричал Наседкин. — Вечерось парнишка наш прибег и ревмя ревет: «Глухов ногой пнул!..» Спустил штаны, а там синячище!..
Боль в переносье утихла, Глухов по-медвежьи пошел на Егора. Его окружили, но он расшвырял всех дико, двое мужиков возле Наседкина — и вовсе для него не преграда.
Бабы завизжали по-дурному:
— Вяжите!..
— Убьет ведь!
— Мужики, что вы смотрите?
И неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы в зрительном зале Лобова не было. Расталкивая баб, он пробился к бильярду, кинулся сзади на Глухова, обхватив его вместе с руками поперек туловища, легко оторвал от пола, понес из клуба. Глухов напрягся так, что, казалось, кровь брызнет, но разорвать тисков Лобова не смог. Он сник, бросил сопротивляться, стал жалок, как все сломленные, бессильные перед чем-то неодолимым люди.
Лобов стащил Глухова с крыльца, разжал лапищи:
— Ступай-ка проспись, Иван.
Гнетущая тишина встретила Глухова под родной крышей. Людмила с Мишкой уж спать легли, завтра им обоим вставать рано: Людмиле подорожники печь, Мишке в интернат собираться.
На кухне все оставалось по-прежнему, не прибрано. Непонятно, чего от него Людмила добивается? То ли чтобы Глухов сам порядок навел, то ли, чтобы лучше на свои безобразия насмотрелся. Утром, когда Людмила стряпаться начнет, беспорядок в кухне, завал этот на столе ей, конечно, мешать будет. Людмила не раз до работы слезами умоется, но все же не приберет избу. Знает Иван — не приберет.
В боковушке он, снова не раздевшись, свалился на кровать. Уснуть, однако, не смог. Ворочался с боку на бок, катался по широкой двуспальной кровати, скрипел зубами. Никогда он еще такого унижения, такого посрамления не испытывал. Как щенка его Лобов выбросил.
«Ступай-ка проспись, Иван», — торчало и торчало в голове Глухова.
Там, на виду у всех, выбежавших вслед за Лобовым, Глухов, плохо соображая, полез зачем-то в карман, вытащил почти пустую бутылку, заткнутую свернутым носовым платком. И каким чудом она уцелела, не выскользнула, когда он мужиков в клубе расшвыривал?
Бабы и мужики, толпившиеся на крыльце, притихли. Лобов напряженно, и готовый на все, ждал.