Выехали из города, и Мерген сразу умолк, засмотрелся на выгоревшую от летнего зноя осеннюю степь, загрустил. Шофер тоже молчал и все больше развивал скорость. А когда поднялись на взгорок, откуда, словно море, открывались темно-сизые просторы, шофер затормозил и остановил машину.
– Иди, поздоровайся с нею, – сказал он, не глядя на пассажира. – Я как вернулся в эти степи, упал на сухую траву и плакал. Подмосковный лес – хорошая штука. Но мы – степняки. Нашему глазу подавай простор с дымком на горизонте.
Мерген чувствовал, что горло ему сдавило от волнения, и он, ничего не сказав, вышел из кабины. Отошел от дороги, нарвал пересушенных веточек полынка и, прижав их к лицу, молча смотрел вдаль.
Степь до самого горизонта была тихой, безмолвной, но она благоухала тем неуловимым, горьковатым ароматом, которым сын охотника Мерген с детства привык дышать. И только теперь понял, как соскучился он за годы войны по этому бескрайнему простору, по его неповторимому аромату.