– Пап, дедушка два раза убегал на фронт, – первым сообщил Джангар. – Один раз его милиция вернула домой, а другой раз сам вернулся, потому что застрял и патроны кончились.
Кермен улыбнулась сыну и рассказала подробней.
– Как-то осенью уехал в город за солью и неделю не возвращался. Позже узнали, что он обивал пороги военкомата. А потом зимой тоже пропал куда-то, – продолжала Кермен, тяжело вздохнув. – Пять дней не было. Уж решили, что и в живых нету его. А он является обмороженный, голодный. На спине волчья шкура – грелся ею в снежную пургу. Не сразу рассказал, что с ним произошло.
– Не с дедушкой, а с овцами произошло, – уточнил Джангар.
– Ночью волк зарезал трех овец. Ну, дедушка и погнался за ним. А началась метель. Волка он убил в тот же день, да метель закрутила его, увела в степь. Вот он и закутался волчьей шкурой и спал в ней. Я тоже пробовал, тепло в ней и мягко!
– Прибился он к соседним чабанам. А так мог и околеть в степи, – вытирая слезу, видимо, заново все переживая, говорила Кермен. – Да только не угомонился на том. Два дня отсыпался, кряхтел, на поясницу жаловался. А на третий, когда улеглась метель, опять ушел. Оказывается, в степи остался еще один волк. Три дня подряд он уходил спозаранок на поиски того волка. И принес, наконец, еще одну шкуру. «Теперь все! Отомстил за тех трех овец», – успокоился он. И разболелся. До самой весны мучили его бронхит да радикулит.
Кермен заметила, что Мерген становился все грустней, и спросила, что с ним. Тот тяжело вздохнул и, отчужденно посмотрев за окно, где ярко светило солнце, сказал зло, сквозь зубы:
– Видишь, отец не мог успокоиться, пока не уничтожил обоих волков в своей степи. А у меня недобитых волков еще тьма-тьмущая… – И вдруг он громко и бодро обратился к сыну – Ну да мы с Джангаром решили, что если левый глаз прищурился даже навсегда, то это не беда для стрелка. Так, Джангар?
Кермен радовалась, что муж не отчаивается, и всячески поддерживала его бодрое настроение. Теперь-то она была уверена – выпишут мужа, и он сразу же приедет к ней и сыну…
В Горьком начались февральские метели, и Кермен уехала с сыном домой. Однако надежды ее не оправдались. Мерген долго еще не возвращался на родину.
Из госпиталя Мерген опять попал на фронт, несмотря на то, что был списан подчистую. А произошло это неожиданно даже для него самого.
Выписали-то Мергена действительно очень скоро, через неделю после отъезда Кермен. Но начальник госпиталя в день выписки вызвал его к себе и дал прочесть письмо командира воинской части подполковника Воронова. В письме подполковник Воронов обращался к начальнику госпиталя с просьбой сообщить о состоянии здоровья бойца Мергена Бурулова. В этом письме Воронов называл Мергена любимцем воинской части, своим спасителем. Сетовал на то, что сам не может приехать в госпиталь, чтобы повидаться с раненым. Мергену это было очень приятно, но больше всего он обрадовался самой заботе о нем бывшего командира. Вспомнился лес, по которому Мерген вел санитарный обоз. И солдат задумался, даже забыв, где он находится. Вернулся к действительности, когда начальник госпиталя подал ему второе письмо.
– А это прочтите и решайте сами, что вам делать. Я лично согласен удовлетворить просьбу фронтового командира.
Мерген каким-то внутренним чутьем почувствовал что-то хорошее для себя во втором письме и, взяв его, даже привстал. Так и было. Подполковник Воронов в этом письме просил Мергена по выздоровлении прибыть в полк. Он, оказывается, раньше самого пострадавшего узнал из письма врача о левом, навсегда угасшем глазе.
Прочитав это письмо, Мерген просительно посмотрел на начальника госпиталя. Тот его понял и сказал:
– Можете ехать, когда хотите, хоть завтра. Билет на поезд возьмет наш начхоз.
– Товарищ майор, а нельзя сегодня? – встав навытяжку, попросил Мерген. – Зачем время терять?
– Попробуем, – снимая телефонную трубку, ответил майор. – Только не вздумайте там заниматься какими-то боевыми действиями. Для солдат, а особенно для молодых, не обстрелянных достаточно будет услышать от вас о ваших походах в разведку да обо всем пережитом. Рассказ бывалого солдата дороже любой лекции. Вот и поезжайте, поделитесь опытом охотника за фашистской дичью, – начальник госпиталя крепко пожал руку солдату добавил:
– А мы будем рады, что вернули вас к жизни.
Кермен была уверена, что Мерген вернется скоро домой, начала уборку, побелку. Но пришло письмо, в котором Мерген сообщал, что из госпиталя он заехал к однополчанам. Поплакала в этот вечер Кермен и стала ждать новых вестей.
Следующее письмо пришло только через месяц. И Мерген сообщал в нем, что еще немного задержится. Он с восторгом рассказывал о своих новых делах. Оказывается, он на правах бывалого солдата делится с молодежью опытом разведчика и снайпера.
Прочитав письмо, Кермен печально сказала сыну:
– Теперь неизвестно, когда наш папочка вернется.
– Зато он, знаешь, сколько солдат обучит! – утешил ее Джангар, внимательно слушавший мать, когда она читала ему это письмо.
Бой в полночь был спроецирован только для того, чтобы два снайпера могли занять выгодную позицию близ нейтральной полосы. Задуманное командиром удалось. Мерген со своим учеником Иваном Нечаевым замаскировались между тремя пнями от срубленных, видимо, еще в начале войны многолетних дубов. Два пня высовывали свои почерневшие головы из снега, как огромные грибные шляпы, а третий был весь в снегу. Иван, как добрались сюда, хотел было смахнуть снег и с этого пня. Но Мерген вовремя его остановил.
– Ты что? Немец тоже не дурак. Утром сразу поймет, что тут что-то произошло, раз на снежном поле родился третий пень.
Иван виновато потер свою толстую шею и сам себе объяснил:
– Ведь не зря же шли след в след, как гуси, чтоб не оставить следа.
– То-то. Разгребай снег. Да не забывай тут же его притаптывать. Самое главное – не наковырять вокруг себя.
– Плохо, если наши халаты окажутся белее или желтее снега… – высказал тревогу Иван.
– Ты на халаты не надейся. Спасет нас только земля родная. Зря лапнику мало взял. На чем лежать будешь? Мерзлая земля тебе не перина пуховая.
– Я ее телом своим согрею, – легкомысленно отшутился Иван.
– Ну, тогда разгребай снег. Доберемся до земли – заляжем, как медведи в берлоге. Снегу здесь вон сколько намело. Мы будем ниже наста, и немцы не увидят наших халатов.
Перед рассветом снайперы уже лежали в снегу, не видимые даже с расстояния ста метров. В километре от их логова проходила дорога, по которой, согласно донесению, должен был проехать немецкий генерал, инспектировавший расположенные здесь войска. Он поедет, конечно же, в броневике. По машине ударят наши артиллеристы. Но если генералу удастся выскочить из броневика, Мерген с Иваном должны меткими выстрелами не дать ему уйти. Сам по себе этот генерал, может, и не стоит такого внимания. Да нашим важно задержать планируемую немцами атаку хотя бы на два дня, пока полку Воронова по первому, еще не окрепшему льду подвезут боеприпасы. В день гибели да и похорон генерала немцы наступать не будут.
Рассвет начинался медленно, как бы нехотя. Три еловых ветки оказались плохой подстилкой, и Нечаев начал уже мерзнуть, покашливать.
– Вот видишь, что получается, когда не слушаешь опытных людей, – упрекнул Мерген, – перебирайся в мое логово. У меня десять веток и штаны ватные.
– Сам замерзнешь.
– Выполняй, пока нас не видно в тумане.
Поменялись местами, и Нечаев перестал кашлять.
– В засаде раскашляться, это все дело провалить! – сквозь зубы молвил Мерген. – Замрем…
И оба умолкли, каждый думая о своем.
Перед Мергеном всплывали одна за другой картины жизни после госпиталя. Ведь он был твердо убежден, что от силы неделю погостит в своей части, да и выпроводят его как не пригодного к строевой службе в армии. А получилось, что он оказался очень даже пригодным как инструктор разведчиков. Подполковник Воронов встретил Мергена по-братски. И когда узнал, что его любимый боец, несмотря на то, что весь исштопан, мечтает о продолжении службы в армии, он пообещал договориться с кем надо, чтоб его оставили в части. И на второй же день сказал: