Пугачевский бунт был важной главой в русской истории; мятеж Разина был яркой ее главой. Взятые вместе, они помогли сформировать взгляды русских марксистов на будущее страны. Марксисты считали, что крестьянство способно на поджоги, убийства и грабежи, но не на свержение правительства и захват власти. Пугачев использовал равным образом и верность мужиков трону (отсюда его самозванство) и их недовольство бедностью и крепостным правом. Ленин, в соответствии с этим взглядом, обратился к другому классу — к рабочим.
В своем «Коммунистическом манифесте» (1848) Маркс и Энгельс писали об «идиотизме деревенской жизни». Марксизм всегда был городской философией, с установкой на рабочего и завод. Помещик был естественным врагом, а крестьянин — потенциальным врагом, ибо его мечтой была земельная собственность, и если бы эта мечта осуществилась, то он стал бы мелким капиталистом, держащимся за мелкое, непроизводительное хозяйство.
Многие русские интеллигенты, однако, были склонны видеть в деревенской жизни идиллию, несмотря на всю ее грязь и нищету. Богобоязненный, честный, многострадальный крестьянин, одетый в живописную посконную рубаху, лапти или валенки, не испорченный городским материализмом, вовсе не казался им капиталистом. Он трудился, чтобы накормить и одеть свою семью и дать ей кров, а торговал только постольку, поскольку это было соверщенно необходимо. Экономика села, конечно, была отсталой, даже примитивной, но были в ней и черты примитивного социализма. Еще в пятнадцатом веке русский землепашец создал общину, или мир, социальной целью которой было равенство. Общие условия менялись в зависимости от места и времени, но, по крайней мере, часть земли и угодьев, обычно — леса и луга, находились в общем владении. Община решала, что сеять. Земля, полученная крестьянами после отмены крепостного права в 1861 г., делилась всем миром согласно величине и работоспособности каждой семьи. Время от времени производились переделы, причем каждый мелкий хозяин получал наряду с хорошим участком и участок менее плодородной или совсем бесплодной земли. Периодические переделы и их результат — раздробление участков (чересполосица) — держались вплоть до самой коллективизации 1929 г. Тормозя продукцию, они тем не менее свидетельствовали об эгалитарном характере общины, в котором народник» XIX века видели краеугольный камень будущей социалистической России.
Русское народничество прошло несколько фаз в своем развитии от чисто террористической «Народной Воли» 1860-х гг. до последнего воплощения в правых и левых социалистах-революционерах. Последние не пренебрегали мирной политической деятельностью и продолжали сотрясать основы советского режима даже после того, как в 1918 г. эсеровская партия была запрещена. Небеса народничества сияли звездами первой величины. Не принадлежа к движению, граф Лев Толстой был народником по своей философии. Западно-европейская плутократия была ему отвратительна, ее идеал прогресса не привлекал его. В 1884 г., в возрасте 56 лет, проведя много лет в светской суете, он покинул блестящее общество Петербурга и Москвы и удалился в деревню, в родовое имение. Превознося физический труд, он пахал, боронил и сеял с мужиками, ходил босиком, носил крестьянскую рубаху (позже она вошла в моду среди городских интеллигентов, называвших ее «толстовкой»), отрекся от своей собственности, выступил с обличением государственной православной церкви и, посвящая себя духовному подъему деревни, проповедовал возвращение к природе и непротивление злу насилием. Эрнест Дж. Симмонс, биограф Толстого, цитирует слова, сказанные им в 1881 г.: «Экономическая революция не только может, но и должна придти»; в 1886 г. Толстой заявил, что если проблема бедности в России не будет решена, последует разрушительная и убийственная революция рабочих. Толстой, христианский анархист-народник, боялся, что народ прибегнет к насилию.
Бакунин отстаивал правомерность его. Михаил Бакунин (1814—1876), помещик и гвардейский офицер, обернувшийся анархистом и атеистом, рассеивал радикальные идеи по всей Европе, найдя особенно благодарную почву в Испании, этой России Средиземного моря. Врагом его было государство, его политикой — уничтожение всякой власти, его героем — Стенька Разин, его целью — создание нации, которая состояла бы из самостоятельных крестьянских общин и маленьких промышленных артелей-кооперативов с сохранением лишь минимума местной администрации.
Подобно Бакунину, князь Петр Кропоткин (1842—1921), воспитанник Пажеского корпуса и придворный, принял кредо анархизма и нигилизма и сформулировал доктрину о взаимопомощи — о добровольном коммунизме «от земли», опирающемся на деревенскую общину. Георгий Плеханов (1857—1918), отпрыск богатой и знатной семьи, тоже начинал народником. Позже он вступил в марксистскую Российскую Социал-демократическую рабочую партию и стал ее ведущим теоретиком. Как таковой, он был уважаемым ментором Ленина — до тех пор, пока Ленин не низверг его и не стал затем злословить по его адресу. По сравнению с количеством «верноподданных» среди высших классов, таких людей было немного. Побуждаемые жестокостью, расточительностью и бесчувствием царского режима, они стали в узкую шеренгу революционеров. Многие из них подвергали все сомнению, нигилисты отрицали все, а некоторые хотели все уничтожить.
Ярости революционеров была подстать глупость монархии. Горстка правителей побуждала другую горстку — революционеров — встать на путь убийств и мятежа ради свержения этих же самых правителей. Царизм, опиравшийся на церковь, порождал атеизм. Царь производил революцию. Потому что Россия была мало развитой страной, ее интеллигенция, как сказал Александр Ульянов на суде, была слаба, а ее классы еще не достигли зрелости. Поэтому революционеры думали о бомбах и заговорах, двух не очень разнящихся формах насилия.
Между марксистами и народниками не было каменной стены. Они заимствовали многое друг у друга. Но внимание народников было сосредоточено на народе, а народ состоял, по преимуществу, из крестьян. Русский капитализм был все еще в пеленках: в 1881 г. индустриальных рабочих насчитывалось около миллиона1, а крестьян было 75 миллионов. Народникам был ненавистен западный капитализм с его трущобами и эксплуатацией, и они надеялись, что их родина сможет пропустить капитализм в своем развитии, перейти через болото капитализма по мосту крестьянской общины и, избежав классовой войны, достигнуть аграрного социализма. Это социальное содержание народники облекали в ризы своего мистического, мессианского славянофильства.
Маркс сам предпочитал террористов-народников, которые, согласно его сухой экономической формуле для идеалистического самопожертвования, «приносили на рынок собственные шкуры», русским марксистам восьмидесятникам, «приезжавшим в Женеву, чтобы развернуть в России пропаганду». Он изучал издалека русскую сельско-хозяйственною общину и вовсе не пытался переубедить ее сторонников. В ответ на настойчивые вопросы Веры Засулич, он высказал свое мнение об общине в письме от 8 марта 1881 г., на французском языке: «Анализ, данный в «Капитале», не содержит аргументов ни в пользу сельскохозяйственной общины, ни против нее, но специальное исследование этого вопроса... убедило меня в том, что община является краеугольным камнем общественного возрождения России; однако для того, чтобы община могла служить таковым, она должна быть избавлена от ныне действующих зловредных влияний, а затем ей следует обеспечить нормальные условия для стихийного развития»19 20.
Фридрих Энгельс тоже склонен был видеть в русской общине «свет с Востока». В 1885 г. он высказал мнение, что в России «горстка» решительных людей могла бы «произвести революцию»1. Но голод 1881 г. и стремительное промышленное развитие России заставили его отказаться от этого мнения. Общины в голодных, засушливых степях казались ему уже не рассадником коммунизма, а «мечтой прошлого». Россия пошла по рельсам мирового капиталистического развития.