Патрасцы во главе с Иоанном Халдием собрались в полутёмном углу зала, освещаемом лишь светильником на стене: они спокойно стояли у колонны и будто чего-то ждали; в другом же углу, где ярко горели свечи, оживлённо, ни о чём не догадываясь, переговаривались несколько патрициев, друзей василевса; некоторые, как сам Михаил и Василискиан, возлежали на ложе и пили вино.
Император пил много, но пьянел медленно и как-то тяжело. По его жилистой могучей шее струился пот, и Евдокия едва успевала промокать его тонким платком. Когда Михаил поворачивал к своему новому фавориту лицо, то по нему пробегали тревожные тени; кое-какие свечи уже догорали, и пламя от них то сгибалось, то выпрямлялось. Новых свечей Василий приказал не зажигать...
Все уже видели, что ещё чуть-чуть, и у Михаила наступит сильное опьянение; он находился в таком состоянии, когда становился не страшен, потому что на его приказания можно было не реагировать, ибо завтра утром он уже ничего не вспомнит.
Но не дай бог кому-нибудь ошибиться и не угадать сего состояния. Случалось, что приказы василевса не выполнялись, а он, проспавшись, всё помнил, и тогда наступала расплата.
Дело царедворцев только на первый взгляд очень простое: кажется, пей, гуляй, веселись вместе с повелителем, но всякий раз гулянье по мраморным плитам дворца можно было сравнить с хождением на большой высоте по канату: один неверный шаг, одно неловкое движение — и ты уже лежишь на полу с разбитым вдребезги черепом... Таковы сила одного владыки и зависимое положение его подчинённых. А короче — таково могущество власти! Вот почему и рвутся к ней всеми правдами и неправдами.
Василий очень стремился к власти. Разве ему плохо жилось во дворце без неё?! С одной стороны, это его стремление объяснялось страхом за свою жизнь, которая всецело зависела от прихоти одного человека. И он — страх — и подтолкнул Македонянина на цареубийство. А другая причина заключалась в неодолимом желании властвовать самому, чтобы именно от твоей прихоти зависела жизнь любого в империи — ничтожно малого и того, кто имеет ежедневный доступ к целованию рук василевса.
Всё же недостаточно просто захотеть властвовать, хотя, видимо, так складываются обстоятельства, что они побуждают к этому желанию даже против твоей воли, но уж коли они вознесли тебя на гребень волны могущества, сумей удержаться на нём. Да, возносятся многие, а удерживаются единицы! Значит, нужно ещё родиться способным не только взять власть, но и держать её в своих руках...
Василий никогда не сомневался в том, что власть придёт к нему. И не потому, что мать с детства твердила: «Ты станешь не просто великим человеком, а обязательно императором!» В македонском селении эту женщину называли полоумной, «пришибленной мешком с просом», смеялись над ней, но она стояла на своём. Мать была убеждена в высоком предназначении своего сына.
Высшие силы почему-то предопределили крестьянину высокую судьбу, и им, этим силам, для чего-то нужно было, чтобы в скромной македонской православной семье родился император... Видно, каким-то образом сие обозначилось и на челе Василия, если потом дано было увидеть не только родной матери, но и патрасской богачке красавице Даниелиде, царской семье, аристократке-патрицианке Фёкле, не побрезговавшей стать любовницей бывшего «гусиного пастуха», и, наконец, самому василевсу, сделавшему Василия приёмным сыном и своим соправителем. И сделавшему, кажется, не по разуму своему, а по наитию сердца, словно кто нашёптывал ему на ухо: «Вот человек, который заменит тебя на престоле. Сотвори так, чтобы он при твоей ещё жизни стал равным тебе». Только возникает вопрос: «Кто нашёптывал — Бог или Сатана?»
...Время приближалось к полуночи. Гости начали расходиться. Василий захотел проводить василевса до спальни. Пьяный, тот еле держался на ногах. Василий взял Михаила под локоть, довёл до двери и почтительно приложился к его руке. Император, перед тем как лечь, повёл по сторонам мутными глазами, ища Ингерину; не нашёл её, а учинить скандал не хватило сил, — лёг и закрыл глаза. Македонянин знал, что если Михаил заснёт не сразу, то после некоторого отдыха он протрезвеет, и если с ним такое произойдёт сейчас, то будет трудно осуществить задуманное.
Поэтому Василий резко повернулся и пошёл в зал, где ждут его приказания собравшиеся отдельной кучкой патрасцы и часть бывших заговорщиков против Варды, а теперь нынешних — против его племянника.
С ужасом, не скрывая страха в прекрасных зеленоватых глазах, смотрела Евдокия на только что вернувшегося мужа: она ещё раньше поняла, что он задумал. И тогда в её голове с неумолимой жестокостью возникло несколько вопросов, от правильного решения которых зависела и её жизнь. Самый первый — как ей вести себя в этой ситуации? Сделать вид, что ничего не происходит? Или дать понять мужу, что она обо всём догадалась?
В случае, если она решит последний вопрос положительно, то становится соучастницей убийства: догадалась обо всём, но не предупредила Михаила. А ведь она столько лет любила его, и до встречи с Василием вполне искренне, к тому же и Михаил, который был её благодетелем, также любил её и всегда предпочитал Евдокию жене, её тёзке, дочери патриция Декаполита. С самого первого брачного ложа и до последнего смертного часа... И несмотря на всё это, Ингерина не сделала шага в сторону василевса, и муж понял и оценил по достоинству её поступок.
Он подал знак заговорщикам, а потом и тем, кто должен был непосредственно исполнить сие убийство.
Их было восемь человек. Они, вынимая на ходу мечи, решительно двинулись в спальню императора. Спальник при их появлении в испуге громко вскрикнул и попытался сопротивляться. Шум борьбы поднял василевса с ложа, и, сразу отрезвев, он невольно протянул руку, как бы защищаясь. Тогда Иоанн Халдий решительным ударом отсёк обе кисти у василевса; на дикий вопль бросился Василискиан, но его тут же обезоружили и ударом тяжёлого подсвечника по голове свалили на землю, но не убили. Так же, как и спальника... Достаточно крови одного Михаила!
В это время к двери спальни подошли другие заговорщики и встали на страже, чтобы помешать караулу прийти на помощь своему господину. Появился Василий. Иоанн обратился к нему.
— Мы отрезали ему лишь руки... — сказал он растерянно.
При этих словах один из воинов снова вошёл в спальню и увидел жуткую картину: подняв глаза к небу, Михаил, стоял, покачиваясь и прижимая руки без кистей к груди. С рук толчками лилась кровь, окрашивая в красный цвет его белоснежную ночную рубашку; он молился, прося в свои последние минуты прощения за грехи тяжкие; только сейчас он как бы осознал, что за них ему придётся ответить на Страшном суде. Ответить и за ту хулу, которую он возводил на Бога и православие вообще, устраивая маскарадные шествия со свечами и переодетыми в монашеское платье клоунами, цирковыми артистами, издеваясь над христианскими понятиями о добре и нравственности...
Воин, увидев окровавленного императора, прижимающего руки без кистей к груди, жалеть его не стал и сильным, натренированным ударом пронзил мечом ему живот. Гордясь своим подвигом, он тут же объявил Василию, что на сей раз всё кончено. К этому объявлению присутствующие отнеслись спокойно, и также спокойно Константин Седьмой, внук Василия Македонянина, заключает: «Знатнейшие из сановников и сенаторов погубили императора во дворце святого Мамы с помощью нескольких солдат стражи; и, пьяный до без бесчувствия, он без страданий перешёл от сна к смерти».
Конец Михаила Третьего на самом деле был несравненно ужаснее. Император погиб по приказанию того, кому доверял и кого сделал соправителем, внезапно отрезвившись не только от вина, но и от иллюзий в свой смертный час, он мог во время мучительной агонии осознать всю греховность своей жизни и глубину коварства Василия, убийцы вдвойне: царя и приёмного отца.
Торопясь завершить кровавое дело, заговорщики переправились через Золотой Рог, овладели Большим императорским дворцом и провозгласили Василия Македонянина василевсом. Мрачные предсказания Феодоры сбылись! Относительно и сына, и родного брата.