— Слышите, генерал? — спросил Колчак.
Николаев перекрестился.
— Поздно креститесь! Вверенный вам полк перестает существовать из-за вашей подлости!
— Заблуждаетесь, адмирал. — В голосе генерала холодок металла. — Честные русские люди умирают за чистоту своей солдатской совести. Творить любую подлость пока ваше право.
Слова генерала, как удар хлыста, ожгли лицо Колчака, посеревшего от гнева. Адмирал готов был, по обыкновению, дать волю крику, но видя перед собой невозмутимого старика, сжав кулаки, уперся ими в стол.
Николаев стоял, закусив нижнюю губу, из которой по подбородку текла струйка крови.
Колчак видел перед собой седое бесстрашие. Видел генерала, храбростью и умением которого воевать он так часто восхищался. Колчак не мог понять, что случилось с боевым генералом, что привело его на тропу измены. Неужели просто сдали нервы от склоки с командованием? Что, наконец, заставило его убедить себя, офицеров и солдат полка перейти на сторону большевиков? Желая выяснить причину измены, Колчак и решил встретиться с Николаевым.
Хохоток пулеметов наконец стих.
Колчак не знал, как начать разговор, видя мороз во взгляде генерала. Кровь с подбородка Николаева капала на грудь, и он растирал ее ладонью на гимнастерке.
— Адмирал, — с трудом сказал Николаев. — Неужели вы действительно настолько ослеплены властью, что не сознаете всей мерзости вашего поступка?
— Какого? — выкрикнул вопрос Колчак.
— Ваш приказ без меня расстрелять полк. Зачем вам понадобилось унизить меня перед солдатами, заставив их думать, что я предатель?
— А на самом деле вы кто?
— Сейчас перед полком стал предателем, благодаря вашему коварству.
— Генерал! — Колчак ударил по столу кулаками. — Замолчите!
— Нет! Молчать не буду! Мой долг сказать вам все, что заставило меня вас презирать. Вы услышите от меня о себе правду, адмирал. Правда, которая заставит вас задуматься и, может быть, даже заставит понять вашу подлость, запятнавшую вашу честь русского офицера.
— Говорите.
— Ненависть к вам, адмирал, в моем сознании помнилась, когда я, после мучительных раздумий о ваших поступках, перестал верить в вашу честность русского патриота. Когда обрел доказательства, что привело вас к власти. Теперь мне ваше лакейское поведение перед иностранцами, перед отечественным офицерским и политическим сбродом просто омерзительно. Прикрываясь любовью к величию былой России, вы предаете ее.
— Николаев, вы выжили из ума.
— Нет. Наоборот, распознав вас, правда, слишком поздно, я нашел в себе трезвый голос совести. Решив унести полк к красным, я не был уверен, что меня там поймут, но зато тогда я перестал бы быть вашим помощником по разбазариванию величия России. В моих глазах, адмирал, вы честолюбец, возмечтавший ради личной власти продавать Россию иностранцам, пока в розницу. Но вы ошиблись в самом главном. Русские умеют думать. Ошиблись и в том, что сможете без конца обманывать своим наигранным патриотизмом таких, как я.
Идея увести полк к красным была только моя. Солдаты и офицеры, поверившие мне, заплатили за это жизнью. Вы пролили их кровь, благодаря слепому случаю. Солдат полка поделился об уходе со своим земляком, забыв, что вокруг ваши заплечных дел мастера. И если в вас, адмирал, еще не перестала жить человечность, я требую меня немедленно расстрелять.
— Не беспокойтесь, жить вам я не позволю. Но вы Николаев, георгиевский кавалер, а потому уберете себя из жизни сами.
— Почему же моего сына, капитана Петра Николаева, также георгиевского кавалера, вы расстреляли в составе полка. Скажете, что не знали об этом? Мой сын был тем офицером, у которого вы спросили о его чине.
Колчак нажал на столе кнопку звонка. Приказал вошедшему адъютанту:
— Дайте генералу оружие.
— Какое, ваше превосходительство? — спросил раскаявшийся адъютант.
— Хотя бы браунинг! Когда научитесь соображать!
Николаев вышел из салона, и в коридоре адъютант, недоумевая, передал ему браунинг.
Колчак, закурив папиросу, открыл окно.
Видел, как генерал Николаев пошел через пути к перрону станции, но, обернувшись, увидел в окне Колчака. Минуту постояв на месте, он снова пошел к поезду, но сделав несколько шагов, застрелился.
Глава восьмая
В лесном распадке, верстах в шестидесяти от Омска, совсем под боком у железнодорожного полустанка Сыропятское, по вольготному раскинулось хлебное сибирское село. Речка делит его на две неравные части, и глядят на нее с двух сторон окна домов и изб. Речка руслом не широка, но обилие и бег воды в ней богатые. Лес вокруг села веселый, лиственный, водятся в нем и ели.
Верстах в двух (с сибирским гаком) от села излажена запруда, и речка наполнила водой овражек глубоким омутом. На запруде слив, а возле него водяная мельница. Ее строения, хозяйский дом на каменном фундаменте, крытый двор с глухостенными амбарами обступили рябины и плакучие ивы, а потому даже с проторенной дороги к мельнице ее сразу глазом не сыщешь.
Владеет мельницей вдова Капитолина Агафоновна Брусникина. Мужа от нее судьба отняла за год до германской войны. Мужик по облику был богатырь, но с изъяном. Хромал на левую ногу из-за увечья в коленке. Смерть свою мужик сам сыскал, и опять по несчастному случаю. По вешней воде надумал сам чинить водяное колесо мельницы, да оплошал.
Капитолина Агафоновна женщина видная и ростом, и складом тела, и пригожестью лица. По мнению всех, кто знавал ее, владела характером, коего на двух мужиков хватит. По годам уже вступила на ту жизненную тропу, когда бабья плоть от вдовства начинает уросить.
Мельницей правила с крепким расчетом на прибыли, красной нитью характера была у нее тяга к деньгам, а, от прочего вдовьего житья дружила с хмельным. По ее словам, пила с горя. Для своего одиночества не могла подобрать сожителя, потому требовала, чтобы он был молчалив, послушен ее желаниям и не мечтал соединиться с ней законным браком. Дала зарок кольцом свою судьбу ни с кем не спаивать.
Капитолина Агафоновна грамотная. Читает романы. Водятся они у нее от приложений к журналу «Нива», а из книжек узнает, как надо женщине любовь править, чтобы стать счастливой. Не раз правила любовь. Телу покой временный находила, а душевную пустоту заполнить до сей поры так и не могла.
Зачин Советской власти в Сибири пережила без особых тревог. От прав на мельницу ее не отвели в сторону, то ли не успели, то ли просто оставили до поры до времени хозяйствовать, потому работа мельницы всем нужна. Колчак объявился, и она уверилась, что так и узаконилась до конца своих дней мельничихой.
Работали на мельнице под ее приглядом только женщины. Завела этот порядок, когда обеднела губерния мужиками, угнанными царской волей на войну. По всей стране бушевал ураган гражданской войны, а в Сибири хлеба родились богатые, а потому без устали перетирали жернова мельницы душистое зерно своими тремя поставами…
В это утро Капитолина Агафоновна заспалась. Не слышала петухов. Пробудилась от стука в ворота и лая во дворе сторожевых псов. Соскочив проворно с постели, метнулась к окну, хотя знала, стучали пришедшие из села на работу женщины.
Распахнув створы окна, высунувшись в него, мельничиха недовольно крикнула:
— Ну, чего зыбаете, телки? Чать слышу!
Четыре женщины у ворот наперебой пожелали хозяйке доброго утра и перестали стучать.
Не закрыв окно, Капитолина Агафоновна, взглянув на иконы, торопливо перекрестилась, накинула на плечи платок и в ночной рубахе вышла в сени, остужая ступни босых ног о холодные половицы. Дойдя до двери, отодвинула лязгнувший железный засов на них, по ступенькам крыльца сошла в полутемный двор, и ее сразу обступили три сторожевые лохматые дворняги. Открыв калитку, мельничиха, оглядев пришедших женщин, уже добродушно заговорила:
— Тоже, вижу, зенки ото сна едва раскрыли. Никак к ведру утрошний ветерок?