И Колчак вновь позавидовал большевикам, в их политике ему казалось все яснее и проще. Партия рабочих и крестьян ведет борьбу с экплуататорами, классовую борьбу.
Облака, клубившиеся в туче, стали рыжими. Гроза теряла мощь. Гром реже сотрясал воздух, только крупные капли дождя все еще барабанили по стеклам. И вдруг блеск молнии, ожила мысль о приятной вести, которая забылась из-за измены полка: неизвестный ему полковник Несмелов каким-то чудом вывел из окружении остатки дивизии.
И Колчак улыбнулся, в армии все уж не так плохо, если наряду с изменой есть и подвиг, способный заставить армию забыть об отступлении, которое она не может забыть с момента ухода с Урала…
Гроза пронеслась, но дул ветер.
Вновь светило яркое солнце. По земле быстро проползали пятна густых теней от облаков. На западе фиолетовый горизонт все еще озаряли блеском вспышки молнии.
Роща плакучих берез вперемежку с осинами вплотную подступала к постройкам железнодорожного разъезда, а потому хорошо был слышен беспокойный шелест ее листвы.
Поезд Колчака стоял на запасном пути. Около его вагонов часовые конвоя главнокомандующего и офицеры штаба. У западного семафора виден силуэт дымящего бронепоезда.
Адмирал в салоне пульмана, в присутствии начальника штаба генерала Лебедева и генерала Дитерихса, слушал доклад полковника Коростылева, помешавшего полку генерала Николаева уйти к красным.
Тучный Коростылев хриповатым голосом, раскрасневшись от волнения, сбивчиво, с повторами, подробно обрисовал картину происшествия с преступным полком.
— Не смею скрыть, не добавив, ваше превосходительство. Только счастливая для меня случайность помогла моей части спасти честь армии от позорного предательства.
Коростылев, закашлявшись, замолчал. Генерал Лебедев тотчас спросил:
— Каким образом узнали о замысле измены?
— Видите ли. Если одним словом, то все произошло так. Солдат из полка Николаева пришел в мою часть к своему земляку. Пришел, так сказать, с намерением и его сманить на воинское преступление. Однако мой взводный Еремеев, услышав их разговор, посчитал своим долгом немедля довести до моего сведения. Я же, в свою очередь, тотчас взял на себя смелость разоружить полк Николаева, чтобы в корне пресечь измену.
Адмирал наблюдал в окно, как на перроне перед вокзалом выстраивался крамольный полк.
— Сколько людей в полку? — спросил, не оборачиваясь.
— Ваше превосходительство, полк Николаева в последних боях с противником понес значительный урон в личном составе.
— Короче, полковник. Мне нужна только цифра.
— Ах, только цифра. Шестьсот двадцать четыре рядовых при семнадцати офицерах.
— При разоружении полк оказал сопротивление?
— Так точно. В моей части девять убитых и пятнадцать раненых. Убитых в полку Николаева не считали, но есть в наличии раненые.
— Ваша фамилия?
— Коростылев.
— Благодарю за службу и поздравляю с чином генерала.
— Рад стараться, ваше превосходительство!
Обернувшись, Колчак увидел радостное лицо Коростылева. Отойдя от окна, пожал ему руку.
— Пойдемте, господа, на перрон. Надо все же взглянуть на этих мерзавцев.
Выйдя из вагона, Колчак, сопровождаемый генералом Дитерихсом и Коростылевым, перешагивая через рельсы, пошел к станции…
На перроне с крупными катышами промытой гальки и лужах дождевой воды стоял в две шеренги полк Николаева. Солдаты, намокшие под грозой, в большинстве были босы. Видимо, те, с кого были сняты русские сапоги, так как остальные — в японских башмаках. Все, конечно, без ремней, некоторые даже без гимнастерок, в грязном белье, с окровавленными повязками на головах, руках и ногах. Офицеры разных возрастов без погон стояли около своих подразделений.
Командир — генерал Николаев, коренастый старик с седым бобриком волос, стоял в двух шагах от шеренги, накинув шинель с погонами защитного цвета.
Поднявшись на перрон, Колчак при виде пестрой толпы бывших солдат своей армии даже остановился. Постояв в раздумье, резко свернул к солдатским шеренгам, всматриваясь в людские лица, надеясь хотя на одном из них увидеть раскаяние. Но солдатские лица были хмуры. Во всех глазах только злость. Злость явная, без малейшего смягчения ее силы. Солдаты не опускали виновато глаза перед его взглядом.
Колчак еще в вагоне, слушая Коростылева, решил, что вынесет приговор за измену, повидав лично людей, осмелившихся в его армии нарушить солдатский долг в войне за спасение России. Сейчас он хотел увидеть раскаяние в совершенном преступлении, а потому шел мимо шеренги медленно, чувствуя на себе в каждом солдатском взгляде только ненависть.
Колчак понимал, что солдаты знали, что именно от него сейчас зависит их существование под ярким солнцем на земле, досыта напоенной грозовым ливнем.
Колчак остановился перед молодым офицером с потухшим взглядом серых глаз и спросил:
— Ваш чин?
— Теперь это несущественно.
— Я спрашиваю.
— Я ответил.
Секунды адмирал и офицер смотрели друг другу в глаза. Адмирал первый отвел взгляд и, подойдя к Коростылеву, громко сказал:
— Полк расстрелять!
Растерявшись от услышанного приказания, Коростылев спросил шепотом:
— А офицеров?
— Всех расстрелять!
— Каким образом?
— Сообразите сами. Надеюсь, сможете? Командира ко мне в поезд.
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
Колчак быстро пошел по перрону рядом с Дитерихсом.
— Согласны с моим решением?
— Конечно, Александр Васильевич. Другим будет неповадно.
— Мне давно надо было так действовать, и не только в армии. Понимаете, о чем говорю?
— Понимаю, Александр Васильевич.
Колчак взглянул на Дитерихса. Ему стало противно генеральское неискреннее и покорное согласие.
С перрона послышалась солдатская песня. Ее запели приговоренные к смерти. Колчак вздрогнул.
У своего пульмана он увидел начальника личного конвоя полковника Удинцева, разговаривающего с высоким полковником без левой руки, и спросил Дитерихса:
— С кем это Удинцев?
— Впервые вижу этого полковника.
Адмирал, подойдя к офицерам, спросил:
— Кто вы?
— Полковник Несмелов, ваше превосходительство.
— Явились наконец? Отказались явиться немедленно, так как спали?
— Так точно, спал. После трех суток бдения, выполняя офицерский долг в вверенной вам армии.
— Пора иметь понятие о дисциплине.
— Я о ней знаю, потому и вывел попавшие в беду части.
— Как это произошло?
— Разве не получили моего подробного донесения?
— Пока не получил.
— Любопытные дела творятся у вас в штабе. Что я спал, вам успели донести, а вот нужное донесение где-то залежалось.
— Рад видеть офицера, способного жертвовать жизнью за мое имя.
— Ваше превосходительство, я жертвую жизнью за Россию, но под вашим командованием.
— Что ж, и за это достойны благодарности.
Колчак с удовольствием смотрел на волевое лицо полковника.
— Могу быть свободным, ваше превосходительство?
— Да, конечно, вы свободны. Повторяю, был рад повидать вас.
Колчак протянул руку Несмелову:
— Я еще увижусь с вами.
Несмелов, отдав честь, пошел к перрону. Колчак смотрел ему вслед.
— Черт знает, почему такой колючий, — сказал он вслух ни к кому не обращаясь.
С явным пренебрежением бледнолицый дежурный адъютант открыл перед генералом Николаевым дверь в салон пульмана.
Колчак, склонившись над столом, просматривал послужной список генерала, неожиданно обнаружив в нем запись о пожаловании капитану Николаеву офицерского ордена святого Георгия третьей степени за бои под Ляояном.
Не взглянув на пришедшего, резко предложил:
— Садитесь.
Но генерал не воспользовался предложением.
Подняв глаза, Колчак внимательно посмотрел на Николаева. На правой щеке генерала рваная рана, возможно, от удара нагайкой. На левом плече разорвана мокрая гимнастерка. Оба вздрогнули, когда донесся четкий хохоток пулеметов. Колчак подумал, что Коростылев все же нашел более простой способ расстрелять полк.