Сирко слушал его молча, с угрюмым лицом.
—Ох, пане кошевой! — вздохнул глубоко Мазепа. — Видал ли ты человека, попавшего в водоворот, видал ли ты, как он бьется, как хочет вырваться оттуда, а волны захлестывают его, а течение влечет за собой? Теперь передо мной все ясно, как на ладони, а тогда ужас, смятение, жалость наполняли душу и не давали возможности рассудить голове. А еще и то подумай, пане кошевой, что мог я уже тогда сделать, — со мною ведь были только татары. Конечно, мог я уйти, мог бы бросить их сам, но… сам каюсь, — преступная думка свила в моем сердце гнездо… Я хотел хоть сам добраться до Крыма…
—Зачем же ты торопился в Крым?
—Чтобы отыскать там мою несчастную Галину.
—Галину? Внучку моего друга Сыча? Да разве она снова погибла? Я слышал, ты отыскал ее тогда.
—Отыскал и снова было утерял, но теперь Господь милосердый явил мне снова свою милость!
И Мазепа рассказал Сирко, как он нашел было Галину, как ее снова украл негодяй Тамара и как теперь, благодаря особой милости Божией, он встретился здесь с Галиной.
С живейшим интересом слушал Сирко Мазепу. Он искренно любил старого Сыча и чувствовал глубокую отеческую нежность к Галине; чувство это еще усилилось, благодаря трагической судьбе, постигшей семью Сыча.
—Так она здесь, Галина? — произнес он живо, когда Мазепа окончил свой рассказ.
—Здесь, пане кошевой, ее отбили у татар твои запорожцы, и негодяй Тамара здесь… Хочу просить у тебя об одной милости: если мне суждена смерть, то хоть перед смертью окажи мне ее: дозволь мне самому рассчитаться с этим Иудой, сто раз наступавшим на мою жизнь, погубившим Сыча, которому я обязан жизнью…
—Так, знаю… Я хотел его посадить на кол, но пусть будет по–твоему! — Сирко встал и зашагал по хате, задумчиво покручивая свой ус. Видно было, что он обдумывал что-то. Мазепа молча стоял, ожидая решения Сирко.
—Слушай, казаче, — произнес он наконец, останавливаясь перед Мазепой и опуская руку на его плечо. — Тяжко виновен ты перед отчизной, но верю, что ты послужишь ей на пользу и именем ее прощаю тебя. Живи же здесь с нами. Что же до Галины, то послезавтра, в воскресенье, мы обвенчаем вас.
На другой день, рано, Сирко прибыл с старшими запорожцами в укрепление, где помещались все освобожденные от татар пленники. Расцеловавши крепко Галину, он нежно усадил ее подле себя и приказал привести на площадь Тамару. И казаки, и бранцы, слышавшие уже о злодействах этого негодяя, заполнили всю площадь, ожидая суда кошевого. Через несколько минут на площади показался небольшой кортеж: посредине шел Тамара, закованный по рукам и ногам; бледный, дрожащий, он едва передвигал ноги. Когда же его поставили перед Сирко и взгляд его упал на Мазепу, последние силы оставили его…
—Милосердья… милосердья, — пролепетал он цепенеющим языком и, упав на колени, протянул руки.
—Нет тебе милосердья, Каин, Иуда! — произнес сурово Сирко. — Ни у нас, ни на небе! Вот твой судья, — указал он ему на Мазепу, — проси его, если повернется на то твой язык.
Тамара понял, что над ним прочли его смертный приговор. Он хотел сказать что-то, но язык уже не слушался его. Бледный, дрожащий, с прилипшими ко лбу волосами и отвислой губой, он был так гадок в эту минуту, что Мазепа невольно отвернулся в сторону.
—Нет той пытки на свете, которая стоила бы тебя, Иуда, — произнес он сквозь зубы, — но ты был казаком: бери саблю и защищай свою жизнь! — С этими словами Мазепа швырнул Тамаре саблю и обнажил свою. Казаки расковали Тамаре ноги и руки; еще раз хотел было он броситься к ногам Мазепы, но, встретив его строгий взгляд, понял, что для него все уже кончено, и схватился дрожащими руками за саблю.
Бой продолжался недолго. Через минуту Тамара уже лежал на земле с разрубленной головой.
—Возьмите его, — произнес сурово Сирко, обращаясь к казакам, — и выволочите его подальше в степь. Пусть волки и дикие звери растерзают этот нечистый труп. А ты, Мазепа, созывай всех казаков к себе на свадьбу. Да пусть Галина выберет себе и свитылок и дружек, много есть теперь у нас, слава Богу, красавиц дивчат. За посаженого батька примите меня, а посаженой матерью будет наша славная матка — Запорожская Сечь.
Услышав эту новость, Галина вся зарделась от радости и бросилась целовать руки Сирко, но последний обнял ее и, крепко поцеловав в губы, передал с рук на руки Мазепе.
—Бери же ее, — произнес он торжественно, — и храни теперь, как зеницу ока: видно, сам Бог хотел, чтоб вы достались друг другу, когда свел вас здесь, на Запорожской Сечи.
Вечером, поздно, когда Мазепа собирался уже ложиться отдохнуть, за ним пришел казак и объявил ему, что пан кошевой требует его к себе. Предполагая, что Сирко хочет поговорить с ним насчет завтрашнего дня, Мазепа охотно и весело последовал за казаком; но Сирко встретил его крайне встревоженно.
—Вот что, друже мой… Пронюхал Самойлович, что ты находишься у нас на Запорожье, и прислал сюда своих казаков, требует, чтобы я немедленно отправил тебя к нему. Но ты не тревожься, — произнес он торопливо, заметив, что Мазепа хочет сказать что-то, — тебя мы не выдадим.
—Спасибо тебе, батьку, — проговорил с чувством Мазепа, — но на этот раз исполни волю Самойловича и отпусти меня.
—Никогда! — вскрикнул было запальчиво Сирко. — Товарища я не выдам.
Но Мазепа продолжал поспешно:
—Не бойся за меня, пане кошевой; Самойлович не сделает мне никакого зла, он приглашал меня уже много раз перейти к нему на службу, но не мог я до последней минуты покинуть Дорошенко; теперь же, когда сам Господь вручил обе булавы в руки Самойловича, мне больше нечего делать у несчастного гетмана моего; продолжать дальше борьбу и бесполезно, и безумно; нам надо употребить теперь все усилия, чтобы скрепить обе булавы в одной руке, хотя бы и в руке Самойловича; но надо также, чтобы на стороже подле него стоял верный человек, который следил бы за ним и в случае чего оповещал бы братчиков в Сечи о грозящей беде.
— Твоя правда, друже, — ответил с чувством Сирко, обнимая Мазепу. — В таком случае поезжай к Самойловичу, не стану удерживать тебя.
Так как по обычаям Запорожья женщина не имела права вступать в Сечь, то решено было венчать Галину и Мазепу в степи.
С раннего утра на зеленую степь, облегавшую Запорожье, начали собираться разодетые, разукрашенные по–праздничному и старые, и молодые сечевики.
На зеленом, цветущем ковре поставили аналой и светильники, старичок священник и диакон облеклись в свои лучшие, светлые ризы. Перед аналоем разместились Сирко с запорожскою старшиной, а кругом них на далекое пространство выстроились рядами все запорожские казаки. Вскоре звук веселых свадебных песен возвестил собравшимся о том, что молодые уже выехали из городка, а через несколько минут показался и свадебный поезд.
На разукрашенном лентами, цветами и дорогими тканями возу ехали Галина и Мазепа, окруженные веселым роем дружек. Сирко говорил правду: среди отбитых пленных нашлось множество молодых дивчат, которые все пожелали быть дружками у Галины. Вокруг воза лихо гарцевали на конях свадебные бояре.„
Запорожцы приветствовали поезжан громкими криками и ружейными выстрелами. Наконец, когда шум и крики умолкли, Мазепа взял Галину за руку и подвел ее к аналою.
Чудное зрелище представляла в эту минуту озаренная солнцем цветущая степь. Подавленные торжественностью минуты, все молчали, словно застыли в одной общей молитве. Тихо теплились у аналоя восковые свечи, словно слетевшие с неба звезды; синеватыми струйками выплывал из кадильниц благоухающий дым, медленно поднимаясь к лазурному безоблачному куполу неба, и явственно раздавались в безмолвной тишине святые слова, произносимые священником.
Галина стала женою Мазепы.
Два дня пировали запорожцы. На степь выкатили бочки с горилкой, медом и вином. Гремела музыка, не умолкая, гремели мушкеты, ружья и гарматы. Бешеная пляска не прекращалась с вечера до утра.
Не помня себя от счастья, Галина провела эти два дня словно в каком-то сладком чаду. А на третий день Мазепа с молодой женой выехал из Запорожья.