Из палатки появился, шатаясь, фельдшер, сказал короткое слово — Моренов слышал и не слышал его...
Хоронили Пухомлина у лесной заброшенной сторожки, в землю положили во всем обмундировании — портупеи перепоясывали гимнастерку. И такой был печальный вечер! Не шелохнутся деревья, ни единой пташки не слышно, в просеку уставилось багровое остывающее солнце и, точно кровью, окрасило свежую могилу. Уж лучше бы все тогда гремело и грохотало, как в аду, чем такая тишина!
Батальон, а вернее, его остатки, Моренов вывел тогда не сразу — неделю еще петляли по лесам, путали следы; немцы после боя у хутора, верно, думали: большая часть — и гнались по пятам...
И эти давние картины, вновь остро и бурно пережитые, стомили наконец Николая Федоровича, и он задремал в начавшей редеть темноте.
Давно я не брался за дневник — теперь надо все записать.
В госпитале отлежал девятнадцать дней. Времени для раздумий было достаточно. Мне ясно: новая «сигма» должна быть.
После того как у меня в госпитале побывали Алексей и Костя, журналист еще приходил один раз, но мы уже не касались случая с «сигмами», как будто заключили молчаливый договор — тема запретная...
Седой начмед-подполковник передал привет от шефа: решение Госкомиссии шефу не понравилось, и он умчался из Кара-Суя в Москву. Что-то предпримет?
И вдруг заявился Интеграл. Было неожиданно, когда его литая, будто у тяжелоатлета, фигура, обтянутая тесным халатом, появилась в дверях палаты. От рыжеволосой головы вроде стало светлей. Сел к кровати, хмуро поглядывал на мои забинтованные руки, на вопросы отвечал скупо, явно не хотел чего-то открывать. Уходя, мрачно сказал: «Выписывайтесь, Сергей Александрович, уж тогда о деле поговорим. Мне в Кара-Суе загорать».
Он же приехал за мной в день выхода из госпиталя. «Куда, Сергей Александрович, в гостиницу?» — «Нет, на испытательную площадку». — «Зачем вам туда? Отдохните в гостинице, все равно завтра с утра в Москву...»
Он неохотно согласился, когда я настоял на своем — ехать на площадку. Меня качало от воздуха, солнца, долгого лежания.
В прохладе подземелья столкнулся с инженер-подполковником Шугой, обрадовался ему, как родному: «Василь Назарыч!» Забросал вопросами: как? что? Нижняя губа у начальника радиотехнической команды отвисла, крапчатые, светлого оттенка глаза озабоченно сощурены, нос вроде больше вытянулся. «Дела как сажа бела, Сергей Александрович. Испытания остановлены».
Да, милейший Василий Назарович...
В координатной сразу увидел: стеклянные дверцы раздвинуты, блоки «сигмы» вытащены... Вот почему Овсенцев уговаривал не ездить на площадку! Наши взгляды с Овсенцевым встретились, и он мрачно сказал: «Шеф вернулся в Москву, потребовал чертежи и расчеты «сигмы». На другой день придумал переходную цепочку в схеме. — Он помолчал, нагнув лобастую, щетинисто-рыжую голову. — Вот делаем, но, сколько ни латай, зипун-то старый! В Москву вам надо, Сергей Александрович...»
Так, так... Выходит, товарищ ведущий конструктор, там, где ты рукой замкнул напрямую, Главный конструктор переходную цепочку поставил, и все?..
На пороге квартиры меня встретила Леля, отступила в испуге: «Ты болен? Бледный...» «Нет, Леля, устал, в Кара-Суе сорок градусов...»
Снимая пиджак у вешалки, забыл об осторожности — руки открылись, еще перебинтованные. Кинулась: «А это что? Что такое?!» — «Так, ерунда...»
Она глядела расширенными глазами, что-то постигая, потом опустилась как-то медленно на стул, расплакалась: «Теперь понимаю, понимаю! Звонки Кости и Алексея... Алексей говорил: мол, Лелька, он герой, цени его... И еще какие-то слова...»
Поди распознай этих женщин! Стал успокаивать, гладил по голове — она вся в жестких, уложенных одна к одной трубочках бигуди...
Подошел Сашка: «Как же, папа?» — «После, Сашок, после».
В лаборатории глухота, как в склепе. Может, отвык, просто давно тут не был? Что ж, больше месяца... Но ведь такие перерывы случались и раньше, но чтоб сердце, как в тисках, такого не было.
Позвонила Асечка, секретарша шефа, тягуче-вибрирующим голоском протянула: «Сергей Александрович, с приездом... Как ваше здоровье? Просит Борис Силыч».
Зачем бы?
В комнатке позади большого кабинета полумрак, музыка чуть слышна — будто из далеких миров, сквозь толщу километров... Асечка провела сюда. Значит, принимает на доверительной основе.
Шеф поднялся из-за стола. Тревожный и вопросительный взгляд, задержанное пожатие руки. Простой, обычный, даже немножко растерянный человек — за такого в огонь и в воду...
«Здравствуйте, дорогой Сергей Александрович! С приездом... Все ли благополучно?»
«Как на собаке зажило».
«Ну, прекрасно, прекрасно! — И сразу деловой взгляд мимо, в пространство. — Вы познакомились с изменениями в «сигме»?»
«Да, цепочка улучшает условия наведения ракеты на цель, делает это наведение как бы более эластичным...»
«Вот, вот! Совершенно правильно».
«Но принципиально нового, Борис Силыч...»
«Не дает? Так? Это я уже слышал не только от вас. Проконтролируйте: нулевой приказ о введении цепочки возможно быстрее должен поступить на объекты...»
Вот и все. Больше нечего было тут оставаться.
В лаборатории, когда вернулся, сотрудники обступили молча. Сказал им: «Берем под контроль нулевой приказ по «сигме», а еще... включайте шкафы с новой «сигмой» на ускоренную прогонку».
3
В этот день на стартовой позиции расчет сержанта Бобрина, приданный (так распорядился лейтенант Бойков на утреннем разводе) заводской бригаде, целый день не покидал позиции.
Работали уступом: на одних установках уже шла вовсю «чистовая» проверка действия оборудования; на других заканчивалась отладка подъемников, силовых шкафов; на третьих только-только раскладывался «пасьянс» из проверочной аппаратуры.
На стартовой установке бобринского расчета как раз подходила к концу «чистовая» проверка: солдаты вместе с настройщиками второй день опробовали двигатель подъемника, контролировали, как накатывалась и сламывалась, точно нога в колене, металлическая стрела, проверяли, равномерно, без сбоя ли набегают тросы на барабан лебедки, проходит ли сигнализация... Сержант Бобрин, по-стариковски плотно сомкнув губы, точно боясь, что ненароком откроет их и тогда выпорхнет вся сосредоточенность, то и дело ходил по тропке от установки к пункту управления, горбившемуся среди сосен. В аппаратной за узким столиком сидел лейтенант Бойков, взъерошивая пятерней светлые блестящие волосы, расстегнув ворот гимнастерки, тыча пальцем в «синьку» — большой лист схемы, точно скатерть, устилавший стол, — бросал: «А давайте теперь эту цепь!» И устремлял взгляд на лицевые панели блоков, на частые, словно пуговицы-клавиши баяна, рядки сигнальных лампочек.
На лейтенанта Бойкова и сержанта Бобрина было интересно смотреть, когда возникала неожиданная заминка и они низко склонялись над схемой: над столом замирали две светлые головы, обе вихрастые — у лейтенанта вздыбился на макушке вечно торчащий, неприминавшийся хохолок, у сержанта — два вихра, как два застывших сжатых колечка спирали. У них много общего: оба почти одногодки — пока Бойков кончал училище, Бобрин те же три года прослужил в зенитной артиллерии, а теперь вот в ракетчиках, так что осенью выходило ему увольнение в запас. У сержанта лицо покрупнее — скулы выпирают; у лейтенанта оно узкое, помельче, на верхней губе темно-русые усы. А вот ростом Бойков вымахал выше Бобрина: когда сидят и головы их рядом, спина лейтенанта выгибается вполколеса.
И в этот день с утра была загвоздка. Бойков с Бобриным — голова к голове — разговаривали чудно:
— Значит, не маячит, Бобрин?
— Не будет.
— Двадцать шесть вольт с этих клемм идут сюда, потом сюда...
— Еще сюда заходят.
— Шуруплю, шуруплю... Не подберемся, Бобрин?