— Понятия не имею — я пока дальше не продумал. Возможно, было так. Не знаю, о чем это может говорить. Бывший поклонник, все еще обиженный, что она его оставила? Бывший поклонник, который остро нуждается в деньгах и вдруг видит бриллианты? Думаю, что с этой точки зрения мы тоже должны посмотреть.
— Как?
— Подруги, — кратко ответил Мендоза. — Они-то знают. Пойти и спросить, с кем она встречалась до Трулока. Посмотреть на этих парней. Очень может быть, что-нибудь интересное и появится, никогда ведь заранее не знаешь.
— Мне это нравится, — сказал Хиггинс. — Лады, посмотрим в другом месте.
— Тогда ты поезжай, поищи Сью Рэнсом — вот ее адрес. А я повидаю Ванду и девицу Руни. Ее ближайшие подруги — они кого-нибудь назовут. Потом поедем поглядим на парней. Встретимся у Федерико за ленчем.
— О'кэй, — сказал Хиггинс.
— Вы пришли домой около половины седьмого, мистер Хансон? — спросил Ландерс, делая пометки.
— Да, да, как обычно. — Ян Хансон был довольно красивый мужчина лет за пятьдесят, с густой белокурой шевелюрой и чертами викинга; в настоящий момент лицо было искажено от волнения. — У меня есть… аптека, она находится на Вирджил-авеню, я вчера вечером говорил об этом: я открыл аптеку, когда мы с Гердой приехали в Америку, это было почти тридцать лет назад, до войны. Теперь у меня есть служащие, мне не нужно быть там самому все время, и я каждый день прихожу домой в шесть, в полседьмого. Ох, моя бедная Герда…
— Именно так оно и было, — вставил второй мужчина. Маленького роста, худой, старше Хансона, звали его Джон Элдерби. — Мистер Хансон пришел как заведено, в полседьмого примерно. Я сижу себе в гостиной, дверь у меня обычно открыта, когда я дома. На первом этаже комнаты душновато, а я люблю свежий воздух. Я вижу, проходит мистер Хансон, он меня увидел и поздоровался; и полминуты не прошло, как он уже бежит вниз по лестнице и говорит, что жена его заперлась в ванной и не отвечает. Тогда я пошел с ним, мы сломали дверь и там увидели бедную женщину… — он покачал головой. — Повесилась на стойке душа. Ужасно. Никогда бы не подумал, что миссис Хансон сделает что-нибудь подобное.
— Моя бедная Герда! — с мукой воскликнул Хансон. — Я не понимал… как она это переживала, как страдала… если бы я не был так занят в аптеке…
— Вам не стоит теперь себя винить, мистер Хансон.
— Она была больна, сэр? — спросил Ландерс.
— Она теряла слух, — ответил Хансон. Он говорил почти без акцента. — Она глохла, это развивалось очень быстро, и доктор сказал, что ничем не может ей помочь. Моя бедная Герда, она так любила музыку, ее это страшно огорчало… но я не понимал…
— Ну что ж, вам обоим нужно будет сделать заявления, как я говорил, — вежливо произнес Ландерс. — Мы отпечатаем эти записи, и вы их прочтете и подпишете, — обычная процедура. Очередное самоубийство. Галеано вчера вечером напечатал первый отчет: явное и очевидное самоубийство.
Еще это дело Вайсс, по которому совершенно ничего не делается. Ландерс подумал, что потом надо будет по крайней мере получить заявление от миссис Уэмберг. Он полагал, что Мендоза послал запрос в отдел лейтенанта Голдберга, не известен ли им какой-нибудь грабитель, забирающийся в дома средь бела дня и к тому же склонный к насилию. Но будет ли у них хоть какая-нибудь запепка… глухарь, как есть глухарь.
— Моя дорогая бедняжка, — сказал Хансон, — если бы я только понимал, как она переживала…
Хакетт правильно предположил, что Дюран уже снова будет на работе. Он прибыл в отель «Амбассадор» без четверти девять и начал спрашивать; его провели по лабиринту коридоров до обширного кухонного царства и подвели к помощнику шеф-повара, облаченному в белый фартук.
— А, ну да… Дюран — нас всех так потрясло известие о его жене. Ужасная трагедия. Дюран — хороший человек, надежный. Официанты будут подходить сюда, сэр… вы можете поговорить с ними здесь… — Помощник шеф-повара повел Хакетта мимо нескольких отдельных кухонь, мимо стоек с полками для закусок, мимо лифтов и рядов сервировочных столиков в длинную, узкую комнату, где вдоль стен стояли металлические шкафчики и дверь вела в общую душевую. Здесь уже находились несколько человек, несколько шкафчиков было открыто, и официанты вместо пиджаков надевали белые накрахмаленные куртки.
— Вот как раз идет Дюран, сэр.
Дюран выглядел усталым. Он дошел почти до самого своего шкафчика, прежде чем заметил Хакетта.
— А, это вы. Еще вопросы?
— Только один, мистер Дюран. Вы говорили, что ваша жена работала в магазине готового платья…
— Да. Пока врач не сказал… — Дюран открыл своим ключом стальную дверцу и начал снимать пиджак. Все официанты носили черные брюки, белые куртки, темные галстуки. Хакетт лениво подумал: «Куртки стираются за счет отеля, казенная собственность». Справа от Дюрана к своему шкафчику подошел мужчина и отпер дверцу. Чуть неловко улыбнулся Дюрану; он был старше его.
— Рад видеть тебя снова на работе. Чувствуешь себя нормально?
— Нормально, — коротко ответил Дюран. — Спасибо. — Он повесил пиджак на вешалку и затем в шкафчик, начал надевать белую куртку. Еще один человек подошел к шкафчику, у которого стоял Хакетт, и тот, извинившись, посторонился.
— Который это был магазин, мистер Дюран?
— Который… а, магазин Пегги Ли на Вермонт-авеню.
— Спасибо. Это все, что я хотел узнать.
Дюран поглядел на него с любопытством и, вероятно, хотел спросить, зачем это Хакетту нужно, но тут из двустворчатой двери, ведущей к кухням, донесся взволнованный голос:
— Кто обслуживает номера — побыстрей, побыстрей!… Этьен, ты уже третий раз опаздываешь. — В комнату ворвался и бегом бросился к своему шкафчику загнанного вида парнишка, Дюран повернулся и двинулся к дверям вместе с остальными.
Хакетт тоже направился к двери, надеясь, что сумеет добраться до выхода, и столкнулся с человеком, торопливо натягивающим белую куртку у соседнего шкафчика.
— Извините.
Человек что-то пробормотал и, поворачиваясь, чтобы уйти, на мгновение очутился лицом к лицу с Хакеттом. Он поспешил прочь; Хакетт посмотрел ему вслед.
Это было, конечно, весьма общее описание: под него подошло бы множество мужчин — но этот парень в целом подходил. Около шести футов росту, достаточно крупный, чтобы весить около ста восьмидесяти фунтов, каштановые волосы, карие глаза, и недурен собой — правильные незапоминающиеся черты лица. Хакетт окликнул его, поддавшись внезапному порыву:
— Вы… я хотел бы вас спросить.
Мужчина остановился уже в дверях и обернулся:
— Вы мне?
— Да, — Хакетт подошел. — Как вас зовут?
— А вам что до этого? — Хакетт предъявил значок. — Все равно не понимаю, какое вам до этого дело.
— Послушайте, успокойтесь, — сказал Хакетт. — Вы же знаете, я могу спросить кого-нибудь другого. Я просто пытался сломать лед. Начнем сначала?
— Джо Бакли, — покорно ответил мужчина.
Хакетт глядел на него в нерешительности и отчасти сожалея, что все это затеял. С чего только ему вздумалось, будто Бакли может оказаться Аркеттом? Под это описание подошли бы тысячи человек. Вероятно, посмотри он внимательнее, по крайней мере двое из только что толпившихся тут официантов ему бы соответствовали.
— Послушайте, у нас много дел, — сказал Бакли. — Все эти завтраки. Я обслуживаю номера и…
У Хакетта, как и у всех сотрудников отдела по расследованию убийств, была с собой глянцевая фотография Мишель Стэнъярд размером 5x7. Она лежала у него в нагрудном кармане. Он запустил туда пальцы и перед тем, как вытащить снимок, незаметно потер его о ткань подкладки. Затем передал карточку Бакли.
— Вы когда-нибудь видели здесь, в отеле, эту девушку? — небрежно спросил он.
Бакли зажал фотографию между указательным и большим пальцем левой руки. Хакетт заметил место, куда пришелся большой палец.
— Нет, не видел, — сказал Бакли. — Я вообще никогда ее не видел.
Он не читает газет? В середине прошлой недели они пестрели ее фотографиями.