Изменить стиль страницы

У глаз Штефана набежали лучистые морщинки, и он со своей бородой стал более походить на старого сатира, чем на самодовольного бюргера.

— Господина Тисо?

— Тсс…

— Вы хотите, чтобы я поступил к нему служкой?

— Нет. Вы должны расположить к себе племянницу фарара. Не волнуйтесь, Штефан, она не так уж стара и безобразна…

У Штефана неприятно засосало под сердцем, когда он увидел ее после богослужения в соборе и был представлен:

— Михал Свитек.

— О, я о вас много слышала, пан Свитек, и все только хорошее.

Штефан немного опешил: у него в кармане лежало письмо жены топольчанского коммерсанта, с которой была связана Власта, и с помощью этого письма он лишь собирался подобраться к этой племяннице, а его, оказывается, уже опередили. Штефан сделал неопределенный жест, и улыбка его тоже ничего определенного не выражала: он собирался с мыслями.

— Милая Берта пишет мне о вас в каждом письме. Она восхищается, пан Свитек, вашей глубокой верой и всей вашей подвижнической жизнью…

Теперь Штефан понял, кто опередил его: жена торговца рубахами. В то же время он понял, что его так отталкивает в этой женщине. Все в ней выдавало ханжу, каждое слово, произнесенное этим ртом с тонкими, бледными губами, и цепкий взгляд из-под полуопущенных век, и едва уловимый запах ладана, который не заглушался духами. В памяти Штефана сразу же возник образ его мачехи — злой ханжи, прибравшей к рукам даже его строптивого отца. Перед Штефаном был хитрый и потому еще более опасный тип ханжи.

— Как вам понравилась проповедь, пан Свитек? — любезно спросила пани Юлия. — Особенно это место — помните? — и она на память процитировала слова фарара о падении нравов в годину тяжких испытаний, когда на родину надвигается стоглавая красная гидра, изрыгающая…

— О да, это место в проповеди нашего милого фарара меня потрясло, — подтвердил Штефан, облизав губы кончиком языка. «Я не переиграл?» — думал Штефан, откланиваясь с подчеркнутым уважением, но не раболепно.

— Приятный молодой человек, не правда ли? — обратилась пани Юлия к своей спутнице — подруге школьных лет, заискивавшей перед племянницей президента.

Прошел месяц, и в Братиславу прибыла Власта, посланная Зоричем для связи.

— Кажется, я одержал у старой хрычовки первую победу. Не понадобилось и ваше письмо, дорогая Власта, — поделился Штефан своими успехами.

— Почему же у победителя такой кислый вид? — улыбнулась девушка, поднося к губам чашечку кофе.

Они сидели в кафе, и Штефан видел за спиной Власты, у широкого окна с полуспущенной золотистой шторой, большой барабан, одиноко стоявший на маленькой эстраде в окружении пюпитров без нот. В кафе было мало народу, и кельнер в черном фраке с белой салфеткой на согнутой руке застыл в ожидании заказа у дверей, рядом с буфетом.

— Мне сегодня грустно, Власта, — признался Штефан. — Мне становится всегда грустно, когда события и встречи возвращают меня к дням моей юности. Эта племянница… — он хотел сказать «президентская», но спохватился, кинув взгляд на кельнера, безнадежно ожидавшего заказа, — напомнила мою мачеху, — и Штефан с иронической усмешкой вспомнил свои юношеские искания добра и правды. На Востоке в таких случаях спрашивают: «Тебе нужна правда или ее двоюродный брат?» Теперь он видит, что искал двоюродного брата. Все оказалось страшным слюнтяйством. Он не знал своего народа, во имя которого произносил выспренние речи и готов был на деле жертвовать многим, может быть и жизнью. В действительности все оказалось куда проще и величественней, когда он познакомился и близко узнал лесоруба Алоиза Ковача и шахтера Михала Свидоника, сына кельнера Хложника и обувщика Павлинду не по книгам, а по совместной борьбе за ту родину, которая из-за слюнтяйства многих таких, как Брунчик например, стала игрушкой в руках карьеристов, хапуг и ханжей.

В кафе было пусто, даже кельнер в черном фраке куда-то исчез. За стойкой буфета, в другом конце зала, дремал белоголовый старик.

Власта призналась, что чувствует усталость. В то же время она постоянно возбуждена. События дня преследуют ее и во сне. Может быть, это вызвано реакцией после напряжения последних двух недель. Игра с огнем — занятие довольно острое, сказала Власта, однако не безнаказанное даже для человека с крепчайшими нервами. Пусть Такач не думает, что она жалуется. Боже упаси! Просто появилась потребность с кем-нибудь просто так, о чем только захочется, поговорить, не контролируя себя на каждом слове. Она даже не представляла себе, какое это счастье так вот говорить с человеком, как она сейчас говорит с ним, Такачом.

А Штефан слушал и любовался девушкой. Она была очень хороша и вовсе не казалась такой утомленной, как говорила. Ему было приятно, что Власта видит в нем друга, человека, которому можно открыть сердце.

Штефан подозвал кельнера и расплатился, дав на чай. Кельнер низко поклонился.

— Дякуем. — И он с таинственным: видом сообщил, что завтра опять будут заварные пирожные — именно такие, какие понравились прекрасной пани.

— Даже кельнер и тот влюбился в вас с первого взгляда, — засмеялся Такач, когда они вышли.

На улице было немного народу: обыватели отсиживались по домам, боясь попасть в цепкие лапы вербовщиков домобраны — тисовского ополчения. О ее роли в деле спасения родины от «красной чумы» трубили все газеты. И фарар из архиепископского дворца, где находилась резиденция Тисо, благословлял своей президентской старческой дланью словаков, вступающих в ряды домобраны. Но молодые люди не очень-то охотно шли на зов президента. Власта видела, как юноши, взятые в домобрану, прыгали на ходу из поезда по пути из Бошан в Братиславу.

Они прошли под сводами древних Михалских ворот, и Штефан привычно кинул взгляд на башенные часы, как это делал сотни раз в студенческие годы, когда торопился на лекцию или на свидание с Евой. Не раз он целовался с ней под мрачными сводами этой башни, не раз следил за движением стрелок на часах, дожидаясь Еву. А в последний раз, в осенний день 1942 года, так и не дождался — из лагерей смерти не возвращаются…

Потом Штефан с Властой оказались на тихой, чистенькой Францисканской площади со старинными фонарями, лавчонками и закусочными. Власте вдруг захотелось пить. Они вошли в лавчонку, у входа которой стояли две кадки с цветами. Хозяйка, очень милая старушка с белым кружевным чепцом, сказала, что прекрасная пани оказала честь, выпив у нее стакан лимонаду.

— При нынешних порядках, — старушка тяжело вздохнула, — все трудней становится готовить хороший лимонад, который славится еще со времен…

— Очень хороший лимонад, — согласилась Власта. — Мы вам очень благодарны.

В глазах девушки светился восторг от лимонада, от старушки в кружевном чепце, от всей этой прогулки по Братиславе рядом со Штефаном. Он хотел проводить ее до дома — она жила почти в центре. Ян Колена считал, что Власте следует жить в аристократическом квартале, это соответствовало роли, которую она играла и должна была еще сыграть. Но Власта не захотела, чтобы Штефан ее провожал.

— Нужно, — сказала она, — быть осторожным в городе, наводненном соглядатаями гестапо.

— Мне давно не было так хорошо, — заметил Штефан.

Она поняла, что скрыто за этими словами, и Штефан увидел, как порозовело ее лицо. Власта казалась в эту минуту школьницей, прибежавшей на первое в своей жизни любовное свидание. Казалось, от нее исходит аромат любимых им цветов, хотя был январь и с неба падал снежок.

Они улыбнулись друг другу, и Штефан сказал:

— Значит, завтра в три на том же месте.

— Нет, место нужно сменить, — ответила Власта. С отвагой у нее соседствовала осторожность.

— Где же? — спросил Штефан.

— Давайте, — предложила Власта, — на Францисканской, у той же старухи.

Он кивнул:

— Ладно, — и еще немного постоял, глядя ей вслед.

Она шла удивительно легко, мелкими шажками и ни разу не оглянулась. Потом Власта повернула за угол, и Штефан вынул сигарету, закурил. Он шел, тянул сигарету и не замечал, что снег все усиливается. Незаметно для себя Штефан вышел к Дунаю.