В «Revue de Paris» начинает печататься «Мадам Бовари». Несмотря на искажения — результат благонамеренности Максима Дю Кан, сего большого друга Флобера, книга сохранила новизну в той степени, чтобы вызвать негодование властей. 24 января 1857 года Флобер предстает перед уголовным судом по обвинению в оскорблении общественной, религиозной морали и нравственности. Он оправдан, хотя и признан виновным в том, что недостаточно отдавал себе отчет в существовании границ, которых литература, пусть даже самого легкого пошиба [!], не должна нарушать». Непонятый, опозоренный Флобер испытывает глубокое отвращение к скандальному успеху своего романа, на который он вовсе не был рассчитан. Критика была убийственной. Только Барбе д’Оревили, Бодлер и Сент-Бёв воздали ему по заслугам, да и то Сент-Бёв сравнил Флобера с Дюма-сыном, полагая, что этим ему польстил! А что же Александр? Терпение, дорогие читатели. В тот момент он все еще занят защитой Гюго. Когда одна из актрис Комеди-Франсез под псевдонимом подло выступила против изгнанника в «Figaro», Александр 5 марта пишет открытое письмо директору театра Ампи[140]:
«Я знаю, что заметка в «Figaro», подписанная «Сюзанна», принадлежит мадемуазель Огюстине Броан.
Я испытываю к господину Виктору Гюго такую глубокую дружбу и такое восхищение перед ним, что не желаю, чтобы особа, напавшая на ссыльного, когда-либо играла в моих пьесах.
Посему убедительно прошу вас изъять из репертуара «Мадемуазель де Бель-Иль» и «Воспитанницы Сен-Сирского дома», в том случае если вам не захочется передать роли, которые играет в этих пьесах мадемуазель Броан, другим актрисам по вашему усмотрению».
В этом есть и театральность, и мушкетерство, даже если Александр и был вовсе не вправе запрещать свои пьесы. И Гюго, узнавший об этом из бельгийских газет, на его счет вовсе не ошибается, когда пишет:
«Великие сердца подобны небесным светилам; они светят и греют своим собственным внутренним светом и теплом. Следовательно, вам нет нужды в похвалах; нет даже нужды и в благодарностях; но мне самому совершенно необходимо сказать вам, что с каждым днем я люблю вас все больше, и не только потому, что вы — одно из самых ослепительных явлений моего века, но и одно из его утешений».
Александр был бы очень не прочь повидать былого своего соперника, так мелочно проявившего когда-то свои ревнивые чувства к нему, но на которого ныне он вполне мог рассчитывать как на друга. Случай представился во время выборов в Англии. Александр отправляется туда в качестве корреспондента «La Presse» для освещения событий. Что он и делает в письмах из Лондона. 4 апреля он высаживается на острове Гернси. Гюго ведет его к себе в дом, где вовсю идут работы по благоустройству. Испытывающий ужас перед всяким рукоделием, Александр, как и положено, восхищается вдохновенными поделками Гюго. Тот, кто лишь через пять лет закончит «Отверженных», в настоящий момент опустошает лавки антикваров, старьевщиков, делает большие закупки у частных лиц. Церковные скамьи идут на изготовление каминов, алтарные покровы — на балдахины для кровати, аналои — на люстры. Он расписывает всадниками и фантастическими животными китайские ширмы. В дубовой галерее прорубает коридор, который никуда не ведет, но служит ему для «ходьбы в стене». В мебели устраиваются тайники с секретным шифром, куда он прячет свои рукописи[141]. О чем беседовали два старых соратника по романтизму, неизвестно. Очевидно, о своих произведениях и о Республике, которая видится Гюго «социальной, но не лишенной свободы». И, разумеется, не о личной жизни, хотя, возможно, Александр и навещает на соседней вилле Жюльетту Друэ. Между тем у обоих пятидесятилетних здоровяков и в личной жизни есть общее: плата за любовь. Александр в этой области не ведет никакого учета, ничего не скрывает, разве что своих детей, да и то безуспешно. Гюго скрупулезно записывает свои расходы под рубрикой «помощь ссыльным». Основываясь на этой малой истории великих людей, стоило бы посоветовать какому-нибудь студенту, ищущему сюжет для диссертации, не пытаться выяснить в который раз, кто был истинным автором произведений Шекспира или Александра, но изучить зависимость между интеллектуальным и сексуальным долголетием в творчестве.
«Мушкетер» умер, да здравствует «Монте-Кристо»? На этот раз еженедельник, посвященный «романам, истории, путешествиям, поэзии, изданный и составленный исключительно Александром Дюма», дабы избежать раздражающих упреков в неоплаченном соавторстве. «Монте-Кристо» будет регулярно, тиражом в десять тысяч экземпляров выходить с 27 апреля 1857-го по 10 мая 1860 года, а затем после полуторагодовалого перерыва станет выходить дважды в неделю с 1 января по 10 мая 1862 года. В одном из первых номеров, 18 мая 1857-го, Александр опубликует рецензию на «Мадам Бовари», называя ее «замечательным произведением», «книгой первостепенного значения». Он считает Флобера продолжателем «Бальзака, но с более четкими перспективами и с более совершенным стилем.
Есть три вида воображения.
— Малое воображение, если можно так сказать, воображение на уровне слов.
— Воображение второго порядка — на уровне деталей.
— Наконец, вершина воображения — на уровне событий.
Крайне редко и даже невозможно сочетание трех видов одновременно.
Кстати, тому, кто обладает большим воображением, сочетающимся, как правило, с воображением на уровне деталей <…>, воображение на уровне слов не нужно и даже вредоносно». Александр знает, о чем говорит. «Господин Гюстав Флобер, как мне представляется, большим воображением не обладает: он им даже вовсе не озабочен, но в самой высокой степени наделен он воображением на уровне слов и деталей». Интрига показалась Александру незначительной, а персонажи — карикатурными, но «Мадам Бовари» богата деталями, блестяще написана, фраза в романе исполнена живописных оборотов, неожиданных и необычных разрешений, что, на наш взгляд, дает ей преимущества в стиле перед фразой Бальзака; но вместе с тем, углубляясь в эту книгу, читатель начинает испытывать усталость, сходную с усталостью путешественника, отправившегося в долгий путь со слишком тяжелым посохом; вместо того чтобы служить ему опорой, посох приносит усталость до такой степени, что время от времени путешественник должен присесть у дороги или положить свой посох на землю.
На каждой странице признаем мы достоинства «Мадам Бовари», но на каждой же странице, дабы признать эти достоинства, должны мы останавливаться, так что нам потребуется восемь-десять дней, чтобы прочесть произведение.
Но стоит прочитать роман до конца, как эта усталость, сама по себе могущая служить высокой оценкой произведению, забывается, а очарование остается». Прочитав «Мадам Бовари», он обсуждает прочитанное с младшим Дюма и с Жорж Санд: «Начали мы с недостатков, но выводом стало утверждение, что «Мадам Бовари» заняла и сохранит в литературе самое высокое место. <…> «Мадам Бовари» — событие в литературе». Анализ гораздо более тонкий и глубокий, чем у Сент-Бёва.
Дабы завоевать читателей для «Бесед», Александр использует все, что способно дать материал для документального, живого и забавного рассказа. Он снова отправляется в Англию по приглашению некоего «германо-англо-индийского купца, страшного авантюриста, страшно любезного и страшно богатого; и что в нем особенно странно, так это стремление украшать, вместо того, чтобы портить»[142]. Посещение музеев, в том числе музея ужасов, дерби в Эпсоме, выставки в Манчестере, вот чем в течение нескольких недель питался «Монте-Кристо». И с целью побороть воскресную скуку в Лондоне, Александр начинает писать «Приглашение к вальсу», одноактную комедию, маленькое чудо остроумия и озорства. В другой раз, прельщенный нотариусом Шарпийоном, посулившим ему «отличнейший ужин и прекрасное мигренское вино», он отправляется в Осер и присутствует там на «иллюминированном шествии» костюмированной процессии, из чего родилась светлая идея предложить Дезире Руджиери устроить фейерверк в развалинах замка Пьерфон, который будет вскорости восстановлен Вьёле-ле-Дюком. Он пользуется случаем погостить там у своего друга «Вюймо, лучшего повара в департаменте, в сотрудничестве с которым я намерен создать совершеннейшую и ученнейшую из поваренных книг, когда-либо мною сочиненных». И десять тысяч гостей присутствует в Пьерфоне на празднике, который он себе задает. Однако «Монте-Кристо» состоит не только из «Бесед». Из номера в номер продолжают печататься там «Парижские могикане» и начинает выходить «Гарольд, или Последний саксонский король» в переводе Виктора Персеваля. Попутно следует восхититься той щедростью, которую проявляет Александр по отношению к своим женщинам. Виктору Персевалю он предоставляет страницы «Монте-Кристо». Изабелле Констан, «своему дорогому дитя», — рукопись «Приглашения к вальсу». Эмме Маннури-Лакур — публикацию за счет издателя сборника ее стихов, в лоно которого Александр анонимно внедрил и некоторые из собственных стихотворных опусов, но с тем лишь, чтобы вся слава досталась одной из трех его любимых на тот момент.
140
«Личное дело» в Bric-a-Brac, opus cite, p. 14.
141
Regis Guyotat, «Hugo, l’homme-ocean», in Le Monde, p. 11, 29 aout 1992.
142
In Causeries, opus cite, p. 58. Следующая цитата — из Propos d’art et de cuisine, opus cite, p. 4, а третья — из Bric-a-Brac, opus cite, p. 37.