— До свидания, — сказал еле слышно и Магдилав. Улыбающиеся сквозь слезы черные глаза любимой ответили ему. Нигде и никогда не забудет он их, любящих и нежных.
Три дня ехали аварцы во главе с Муртазали — вчерашние крестьяне, а сегодня вооруженные до зубов воины, чтобы помочь братьям казикумухцам, лезгинам и табасаранцам, спасти их от меча беспощадного перса. И где бы они не появлялись — в каждом ауле их встречали хлебом–солью, напутствовали добрым словом, отдавали лучших своих сынов. Из уст в уста передавались жестокие подробности бесчинств вражеских войск, воодушевленных приказом шаха — «рубить наповал непокорных».
Три крепости сооружали враги поблизости Казикумухского Шемхала. Мечтали навечно укрепиться в горах и отсюда наносить удары дагестанцам. Но народы страны гор не испугались иноземцев. Отряд Муртазали, в котором теперь насчитывалось пятьсот сабель, двинулся навстречу врагу. На третий день, после выхода из Турутли, на заре июньского дня, когда над Тирхинскими горами нависла свинцовая туча, все были уже на конях у Салинского перевала, горбатого, как спина верблюда. Отряд остановился у самого его подножья, и Муртазали, посовещавшись с Исилавом, послал разведку на перевал. Оттуда, как на ладони виднелось Салинское ущелье, цветущие лощины, холмы, шумевшая горная река. И вскоре разведка донесла, что за рекой в лощине сквозь молоко тумана просматриваются отряды Фатх–Али–хана; вся долина черным–черва, костры еще не потушены, но в лагере врага чувствуется оживление, видимо, войска двинутся в поход и путь его лежит через Салинское ущелье. Сам Муртазали вместе с Исилавом и несколькими воинами поднялись на конях за зубчатую, каменистую вершину перевала.
— Если они перейдут каменный арочный мост, стоящий высоко над рекой, их уже не остановишь, — сказал Исилав. — Слишком много врагов. Преградить им путь нам не удастся.
— Надо бы мост уничтожить. Ведь стоит вытащить несколько камней из подпорки моста, и он рухнет. Придется врагам переходить реку ниже, в более спокойном месте, вот тогда и свалить на них неожиданно каменный град, тогда бы и нанести удар…
— Это же здорово! — вскричал Магдилав. — Увидят персы, как горцы умеют встречать врагов!
— Но как же быть с мостом, спуститься незамеченным почти невозможно туда, там внизу туман рассеялся, спуск как на ладони виден. Вот если бы с той крутой скалы, — и Муртазали показал рукой на отвесную скалу западнее перевала, спускавшуюся прямо к реке.
— Отойдем лучше к Сурахи, к следующему перевалу, там и дадим перца персам — нанесем внезапный удар сверху и, пока опомнится враг, отступим дальше, пока не поспеет помощь — иного выхода нет — тут они могут нас разбить, — заметил Исилав.
— Они разрушат мой аул, — отозвался сотник, — что будет с односельчанами! Попадут в пасть персов — не останется живой души. Надо их предупредить, чтобы покинули аул.
— Я спущусь к мосту через скалу, разрушу мост, — выступил решительно Магдилав.
Все посмотрели на него с удивлением — такой великан с отвесной скалы спустится!
— Я привычный, — усмехнулся Магдилав. Он вспомнил, как когда‑то заболела мать и знахари сказали, что вылечит ее только пчелиный мед. И тогда он взял кинжал, привязал к спине медный кувшин и, никому ничего не сказав, отправился со своим другом Гуллой к гондохской реке — там на груди высокой — в сто метров — скалы гнездились дикие пчелы. Друг стоял внизу, а Магдилав пробил на груди скалы кинжалом ступени для ног, поднялся по крепкому склону скалы и добыл мед. — Я привычный, — повторил юноша. — Конечно, — спуститься будет труднее, чем подняться, но что же делать, раз надо, — и он начал снимать чуху.
Никто не верил, что такой, казалось бы, неповоротливый великан спустится по отвесной скале. А Магдилав сунул за ремень топор, взял в зубы кинжал, засучил рукава и, сказав «бисмилахи рахмани рахим», вступил на скалу. Многие зажмурились от ужаса.
Вот он, держась руками за выступы скал, ища там, где бы зацепиться ногой, начал спуск. Вскоре из виду потерялась его бритая голова, а потом и он сам. Все стояли в ожидании — вот–вот раздастся крик сорвавшегося со скалы великана. Прошло несколько минут, всем казалось — несколько часов — и вдруг обрадованный сын Исилава крикнул:
— Хвала Аллаху, он уже у моста!
— В самом деле, — сазал Муртазали. — Горный орел! Вот это мужество. Теперь, братья, приготовимся встретить Фатх–Али–хана, покажем персам, как мы умеем защищаться. Всем на выступы перевала! Туда ниже, где враг может переходить реку. Соберите камни, валуны — и обрушимся на них.
На помощь воинам пришли женщины из соседнего аула с плетеными корзинами — в них таскали камни; на кручах, там, где только возможно было, на перевале, сделали каменные мешки, засады.
В лагере врага между тем движение усилилось — после ночных дождей в ружьях приходилось менять фитили, ничего не подозревая, враги готовились выступать в поход, ибо туман, который ветер гонял, как стадо овец, по склонам гор, удобно скрывал от них перевал на той стороне ущелья. Горцы действовали осторожно, а Магдилав в поте лица топором раздвинул большие камни левого быка моста, на который опиралась арка. Потом, как бугай весною, своими рогами разбрасывает землю, сорвал он их, разбросав по сторонам. И тут же отпрянул, — мост, будто разрезанный молнией, рухнул в ущелье.
Туман понемногу рассеялся, ветер гнал его опять на вершину горы, обнажив склоны ущелья. Магдилав вытер рукой пот с широкого лба и, довольный, посмотрел на свою работу. Пожалуй, тут и десять человек не справилось бы, а он, позабыв о своих незаживших ранах, даже не в полную силу толкнул большой валун, и только–только полез обратно, как двинулась к мосту вражеская орда.
Впереди верховые — их и сосчитать невозможно, за ними обоз. Там находился сам главнокомандующий Фатх–Али–хан со своей пленницей — красавицей горянкой. Как тигренок смотрела она на него из‑под белой шали — прозевай, бросится чего доброго на владыку. Поэтому рядом с ней сидел вооруженный евнух — слуга хана. Стук копыт, шум пеших тонули в грохоте разбушевавшейся реки, несущей в своих мутных волнах все, что попадало на дороге. Не перейти ее ни коням, ни пешим — насмерть расшибут валуны, которые она катила с гор.
А вот и разрушенный мост. Верховые остановились в недоумении, доложили хану. Фатх–Али пришел в великий гнев.
— Проклятые горы, тут и речки встают на дыбы, тут и скалы хмурятся при нашем приближении. О великий Аллах, помоги моим воинам! — кричал он и молитвенно поднимал руки к небу. — Только кровь этих дикарей утолит мою жажду, железной метлой очищу я эти проклятые горы! Я поставлю их на колени и обрадую великого шаха! Доблестные мои воины, много трудных переходов проделывали вы, перед вами новые аулы, красивые горянки, теплые очага и сладость победы! Поищем же место, где смогут перейти эту взбесившуюся реку наши кони. — И, выбрав наиболее узкую часть реки, двинулись персы на тот берег.
— Идите, миленькие, мы встретим вас, — прошептал Муртазали. — Пусть на эту сторону переберется половина войска, тогда только начнем, — его приказ передали по рядам. Взгляды всех были прикованы к врагам, которые с трудом, под наблюдением верховых командиров, под дулами ружей переходили разлившуюся реку, ползли, цепляясь за кустарники по склону к перевалу.
— Лучше начинать, — говорил Исилав, увидев, как вражеские воины подошли совсем близко — пешие впереди, а верховые позади, ибо коням нелегко было подняться по скалистому склону. Шли они густой цепью, помогая друг другу удержаться, ругая эти непроходимые скалы и бурные реки. Вон они приблизились к перевалу, а за ним — долгожданная равнина, покрытая зеленью, где можно хоть немного отдохнуть. Как вдруг каменный град посыпался на измученных воинов. Казалось, тряслись горы и скалы — с грохотом и шумом падали камни, и персы в панике повернули назад. Стоны, крики и беспорядочные выстрелы, шум падающих камней на время оглушил врагов, но слишком велико было их численное превосходство. Падали одни, вставали другие. Неожиданно огромный выступ скалы скатился вниз, сорвавшись с вершины. Это Магдилав, о котором все на время забыли, появился на перевале. Поднявшись со скалы, он скатил на кучу врагов эту махину.